То будничные мелкие заботы.
То праздничных обедов толчея.
Полковник слыл немного странноватым:
Какой-нибудь поручик от души
Пересчитает косточки солдатам —
И хоть в отставку сразу же пиши.
Его «хозяин» вызовет.
Ни слова
Не говоря, уставится в глаза.
Да так вот и продержит «удалого»
Под неподвижным взглядом полчаса.
Потом кивнет на выход, не прощая.
С тех пор поручик бродит сам не свой,
Как будто каждым нервом ощущая
Тяжелый взгляд за съёженной спиной.
Солдат полковник помнил поименно,
Зайдет в казарму: «Редькин, жив-здоров?
А что, Матвеев, пишет нам Алена?
А как твоя Буренушка, Петров?»
Да! Офицеры были б очень рады
Сбежать куда угодно из полка,
Зато простые, грубые солдаты
Не раз в бою спасали старика.
И кто бы мог подумать, догадаться,
Что по ночам в полковничьем дому
Печатаются пачки прокламаций
При лампочке, в махорочном дыму,
Что сам полковник (вот он что за птица!)
Их сортирует рядом с денщиком.
И тут же, как хозяин, суетится
Огромный слесарь с волжским говорком.
Ну кто бы мог!..
Но «общество» не знает,
Что гордая полковничья жена…
И бабушка с улыбкой вспоминает,
Как пробиралась к фабрике она,
Как у тюрьмы,
к губам приставя палец,
Ей передал записку часовой
И как они глазами посмеялись
Над шпиком с лошадиной головой.
Толпились в зале фраки и мундиры
И шлейфы ниспадали на ковер.
О собиновской арии Надира
Вели в гостиной важный разговор.
Надменным дамам кланялись мужчины,
И вдруг с соседней площади — свисток.
И лица мигом собраны в морщины,
И все тревожней жуткий шепоток:
«Опять в казармах… обыски… листовки…
Вчера в депо… жандарма не нашли…»
Когда на подавленье забастовки
Солдаты беглым шагом подошли,
Когда спокойно, словно на параде,
Они рабочих взяли на прицел,
Когда толпа отхлынула к ограде
И первый камень унтера задел
И кто-то крикнул: «Палачи!» —
Тогда-то
И выскочила бабушка вперед:
«Еще не поздно! Вспомните, солдаты,
Что вы в родной прицелились народ.
Опомнитесь!»
Но бледный подпоручик,
Взмахнув клинком, скомандовал:
