С мешком под мышкой проводник влетел.
(Его втолкнули два красноармейца).
Он замотал сердито головой:
«…Я не бежал! Пожалуйста, не смейся
Над самый лучший друг — товарищ твой.
Я? Дезертир? Не слышал это званье.
Дехканин слеп. Не знает ничего.
Какой заданье? Сердце дал заданье —
Курбан Мамедов выполнил его.
Керим — наш бай. Работай долго-долго,
А получай, как нищий, — ничего.
За ним осталось очень много долга,
Я получать скорей хотел его.
Ушел к басмач. От вашей бегал пули,
Скрывался с ними в зарослях, как волк.
В хороший час, когда они уснули,
Я получил с Керима старый долг.
Пожалуйста».
Спокойно и угрюмо
Он сел, шепча туркменские слова,
И выкатилась на пол из курджума
Бандитская седая голова.
Вот так-то вот».
Отец улыбку спрятал,
Глоток из чашки медленно отпил:
«А вдумайтесь-ка: правильно, ребята,
Наш проводник Мамедов поступил?»
Еще вчера все было так знакомо,
Так хорошо! Ни тучки впереди.
И вдруг такое!.. Целый месяц дома!
Ведь это вам не поле перейти.
Старинный дом стоял на возвышенье.
Был в окна виден синий Регистан.
Акаций неуемное движенье
Набрасывало сетку на диван.
Точеный стол такой большой, что впору
На быстром прокатиться скакуне.
Литые львы, поддерживая штору,
Поблескивали тускло на стене.
Вот гардероб, изъеденный мышами.
В нем — шляпа, пролежавшая сто лет,
Шкатулка с непонятными вещами
И узкий (на соломинку!) корсет.
А кладовые! Это ж просто клады!
Заржавленные пики, стремена,
Облезших кресел дыры и заплаты.
Сундук, истлевший в оны времена.
На полках аксельбанты, эполеты,
В стеклянных банках жухлые жуки.
И ящериц ажурные скелеты,
Где молчаливо жили пауки.
И все покрыто вековечной пылью,
Все поросло дремучей трын-травой.
Я, окруженный небылью и былью,
Лежу, не сплю, укрывшись с головой.
Казак Дежнев… морская завируха…
И вдруг под дверью вспыхивает свет.
То бабушка, высокая старуха,
Опять прошла в отцовский кабинет.
Там было чисто, холодно, сурово.
И перед легким столиком одна
Она листала молча Гончарова
У синего вечернего окна.
И чудились ей прожитые годы:
Обычная военная семья.
