Писала письма, затаив рыданье,
И засыпала утром у стола.
Да! Счастье ей с большим далось трудом.
И вот уснул большой старинный дом.
За домом сад. Здесь тридцать дней подряд
Мне тосковать, выстругивая сабли,
Сбивать в сердцах янтарный виноград
И абрикосов золотые капли,
Водить в огонь мятежников-сипаев,
Героям в дружбе клясться до конца.
Но ни Ермак, ни Разин, ни Чапаев
Не заглушат обиду на отца.
Ну что ж, раз он… бери метлу смелее…
Раз он такой… Ну что же… я могу…
Я подмету заглохшие аллеи
И ароматный мусор подожгу.
Отец вернется, ничего не спросит,
Прочтет статьи про Лондон, про Сидней,
Заглянет в сад, прищурится и сбросит
С домашнего ареста десять дней.
Отец, отец! Бесчисленные беды,
Ущелья и пустыни он прошел.
Но я напрасно ждал его к обеду
Он никогда обратно не пришел.
Его настигла пуля на границе,
Он, покачнувшись, выпал из седла.
Остались писем желтые страницы
И боевые трудные дела.
Прошли года.
Веселый полдень мая.
Из окон льется радиомаяк.
Иду, бреду по городу, хромая,
Блестит на солнце лысина моя.
Зашел в когиз на свежие журналы:
А! Это вы, знакомые места!
По всей обложке синие каналы
И хлопковые горы в пол-листа.
Перелистнул…
Сибирские просторы!
Вон трактора вверху едва видны,
А наискось — лоснящиеся горы,
Поставленной на ребра целины.
Дают ребята! И в жару и в стужу!
Но и Урал не глушь и не дыра!
И мой станок работает не хуже,
Чем земснаряды их и трактора.
Таков наш век. Размашистый и жаркий.
Куда ни глянешь: лето ли, зима
Сметаются старинные хибарки
И громоздятся новые дома.
Сначала все похоже на руины,
Потом на крепость древнюю,
потом
В стекло оденут окна и витрины,
И смотришь: мигом ожил новый дом,
Асфальт покрыл дорожную мякину,
На солнце брызнул радужный фонтан,
И в новом сквере волосы откинул
И вынул кисти новый Левитан.
Скользит машин шуршащая лавина,
И широко и вольно дышит грудь…
Недаром же от Волги до Берлина
Кровинками мы вымостили путь.
Но, побродив по новому кварталу,
Ты до музея, друг мой, доберись.
