Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 9)

На следующий день повторилось то же самое. Элизабет попробовала было пойти на берег Темзы и запечатлеть реку, но тоже не преуспела. Изобразить водную гладь оказалось делом ещё более безнадёжным, чем рисование улицы.

Такое фиаско оказалось совершенно неожиданным для Элизабет, особенно по сравнению с её способностью к стихотворчеству. Подражая любимым поэтам, она иногда писала романтические поэмы. Садясь в своё любимое кресло у камина, Элизабет брала лист бумаги и погружалась в творчество. Она почти не следила за карандашом – строки сами ложились на белый лист, обозначая желанные образы. Простые – Элизабет признавала свою заурядность, но работа над ними шла очень легко. Рисунки же… с рисунками ничего так и не получилось.

В глубине души девушка понимала, что ей стоит внять совету Эффи и посетить мастера, которого та советовала. Но, глядя на свои каракули, Элизабет с содроганием представляла, какое впечатление она произведет. Наверное, знакомый поинтересуется у Эффи, пряча язвительную усмешку: на кой чёрт она прислала эту криворукую селянку в его мастерскую? И Элизабет решила отказаться от попыток заняться живописью. Конечно, быть натурщицей не слишком интересно и почётно, но если для неё это единственный способ остаться среди милого сердцу товарищества – что ж, пусть будет так.

Время шло своим чередом. Все дни Элизабет проводила у прерафаэлитов. Домочадцы остались без своей верной помощницы. Нельзя сказать, что чета Сиддалов относилась хорошо к увлечению Элизабет, однако их спокойствие легко покупалось шиллингами, которые в изобилии приносила дочь со своей работы.

– Кто бы мог подумать, – радостно говорил жене мистер Сиддал, – что странное ремесло Лиззи окажется столь прибыльным? Мы были в шаге от разорения, а теперь можем открыть вторую лавку и поставить управляющим Генри. Что скажешь?

– Думаю, не стоит спешить дорогой, – мягко улыбнулась супруга. Она давно уже не брала работы на дом, отлично высыпалась и очень хорошо выглядела, – лучше на эти деньги выкупить комнаты у соседей. В конце концов, нечего выросшим детям ютиться в одной спальне.

Мистер Сиддал согласился, и вскоре они стали единоличными владельцами собственного домика, что было редкостью в этом небогатом квартале. Сыновья и дочери теперь жили в раздельных комнатах, и каждый спал на своей кровати, а не по двое, как раньше. Элеонора заказала мягкие пуховые подушки и одеяла. С особой тщательностью она подбирала белоснежный гарнитур для Элизабет. Но девушка оставила его без внимания. Элизабет отдавала практически весь свой заработок родителям, совершенно не интересуясь, как они ими распорядятся.

Тем временем Элизабет познакомилась со всеми прерафаэлитами. Вот только одного из них она всё никак не могла встретить – Данте Габриэля Росетти, создателя Братства, его лидера и вдохновителя. Элизабет видела работы знаменитого художника – они поражали её своей элегантной чувственностью и многогранностью образов. Но их знаменитого автора всё никак не удавалось обнаружить. Росетти много времени проводил в путешествиях. Особенно он любил Италию – родину своих предков, находя вдохновение в образах старинной архитектуры и живописи (а может, и в итальянках).

Росетти уезжал и приезжал, когда заблагорассудится. Являлся на собрания без предупреждения и обрушивал на восхищенных друзей идеи, пришедшие к нему во время странствий.

Прерафаэлиты буквально боготворили Росетти. Ни об одном человеке Элизабет не слушала столько восторженных мнений, и всё больше и больше преисполнялась любопытства. Но, будто по воле рока, её знакомство с этим человеком всё откладывалось и откладывалось.

– Это просто невероятно, – со смехом говорила она Лидии, – но как будто Господь действительно не хочет, чтобы мы встретились. Лишь только я зайду к кому-нибудь в гости, как узнаю, что Росетти только что ушёл. Помнишь, в прошлый четверг я плохо себя чувствовала и не пришла к Хантам? Разумеется, Росетти был там. А на тех вечерах, на которые прихожу я, его постоянно нет. Я уже думаю – уж не призрак ли он?

Память бывает обманчива – как часто мы склонны приписывать себе в прошлом события, которых не было и чувства, которые мы не испытывали, только потому что в будущем они сыграли в нашей жизни большую роль. Так и Элизабет, много позже, часто вспоминала один эпизод, которому в тот день не придала особого значения.

Спеша к Уотерхаузу, она свернула в узкий переулок, чтобы сократить дорогу. Элизабет рассчитывала пробежать его быстро, но идущий навстречу человек заставил её потесниться. Высокий и худощавый мужчина явно спешил. Проходя мимо Элизабет, он мельком взглянул на неё – и девушку будто бы обожгло огнём. Элизабет вздрогнула, сама не понимая от чего. Она невольно обернулась вслед незнакомцу и долго смотрела на удаляющуюся фигуру.

Несколькими минутами позже, Уотерхауз поинтересовался, видела ли она Росетти.

– Он вышел от меня буквально перед твоим приходом. Ты не могла его не заметить.

– Видимо, он очень спешил, – ответила Элизабе, но подумала о незнакомце в переулке. Впрочем, этот незначительный эпизод вскоре скрылся в недрах её памяти, чтобы потом, годы спустя, она достала его, будто ветхую вещь из старого сундука и крутила в мыслях, придавая первой встречи тысячи разных смыслов.

Впрочем, нельзя сказать, что Элизабет мечтала познакомиться с Росетти. Знаменитый художник был интересен девушке, как основатель братства, но она редко думала о нём, предпочитая жить настоящим, счастливыми, быстротечными днями. Она позировала в мастерских, постоянно виделась с новыми друзьями, беседовала об искусстве, много читала и посещала выставки. Элизабет полюбила братство. Они были дороги ей: любящий скабрезно пошутить Уотерхауз, рассудительный Хант, застенчивый Деверелл, из-за болезни практически переставший появляться в обществе.

И Милле. С молодым англичанином у девушки сложились совершенно особые отношения. Они проводили вместе много времени, значительно больше того, что считалось приличным для холостого мужчины и незамужней девушки. Он единственный среди художников провожал её до дома после работы, а в свободные дни придумывал для Элизабет приятные развлечения. Порой они гуляли по окрестностям Лондона, наслаждаясь зеленью листвы и пением птиц. Иной раз заходили в мюзик-холл, а однажды даже посетили Оперу. Но чаще просто гуляли по любимой набережной Элизабет и говорили, говорили…

Милле ни единым словом не высказал свои чувства, но Элизабет без труда угадывала их. В каждом жесте и в словах, в восхищённом взгляде, и широкой улыбке, которая всегда появлялась на лице Милле, стоило ему только увидеть свою музу.

Да и сама Элизабет заметила, что мысли её всё больше и больше занимает молодой художник. Ей импонировала его мечтательная натура – возможно, она ощущала в Милле родственную душу. Он был её отражением в мужском обличье, и из-за этого внутреннего родства, Элизабет относилась к художнику нежнее, чем к брату, а порой, возвращаясь с прогулки, думала о замужестве. Несмотря на склонность витать в облаках, Элизабет была совершенно равнодушна в любовных делах. Мир отношений никогда не интересовал её. Милле не затронул сердце девушки, но, как мужчина, он вполне ей подходил. И девушка решила, что если он сделает предложение, она примет его.

Милле высказывал всё больше и больше внимания молодой натурщице, и очень скоро друзья начали легко над ними подшучивать. Их будущий союз казался практически неизбежным.

Дело оставалось за Милле, но он всё никак не мог решиться. Молодой художник действительно был влюблён в Элизабет, но очень боялся… нет, не отказа, а изменения отношений, которое, безусловно, последует за его признанием. Он слишком ценил хрупкое счастье их совместных прогулок и бесед и боялся навсегда утратить их, в случае отказа девушки. К тому же, в серьёзные минуты на него порой нападало настоящее проклятие: разговорчивый по своей природе, художник в волнении не мог связать и двух слов. Как же неловко будет, если он не сможет поведать Элизабет о своей любви исключительно из-за косноязычия. Поэтому Милле медлил, снова и снова говоря себе, что в следующую встречу непременно попросит руки Элизабет. Но наступал другой день, они снова виделись у друзей или шли на прогулку, а Милле говорил с девушкой на отвлечённые темы, шутил, но ни на дюйм не приблизился к заветному вопросу.

– Интересно, когда милый Джон наконец попросит моей руки? – думала Элизабет, – почему бы ему не сделать это сегодня, на вечере у Эффи? Это было бы весьма кстати. Конечно же, я скажу «да». Решиться бы ему поскорее! Ещё немного, и я сама буду просить его сделать мне предложение.

Элизабет тихо рассмеялась своим мыслям. Нет, конечно, она не опустится до такого. Ничего страшного, если Милле колеблется перед столь серьёзным шагом. Спешить им некуда, вся жизнь – впереди.

Так размышляла Элизабет, направляясь к Эффи. Подруга пригласила гостей с шутливой просьбой «развеять её одиночество, ведь любимый супруг ненадолго покинул Лондон». За добрыми словами скрывалась ирония: все знали, что Эффи несчастлива в браке, и вряд ли сильно тосковала, когда Рескина не было дома.

Жаркий июльский день уже клонился к закату, но духота ещё не начала спадать. В особняке на берегу Темзы было много народу: художники, студенты, ученики Рескина, преподаватели Академии, их жёны, дети, натурщицы – все они пожелали провести этот вечер самым приятным образом. Элизабет с радостью окунулась в приятную атмосферу домашнего приема.