Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 8)

– Но полотна прерафаэлитов написаны по канонам академической живописи, – возразила девушка, – нельзя сразу научиться создавать что-то прекрасное, не зная простых основ. Как например… например, нельзя сделать красивое платье без выкройки и замеров. Оно просто не получится, даже если за него возьмётся самая умелая швея.

– Хороший пример, – улыбнулся Милле, – вы правы, основы рисунка должны изучать все будущие живописцы. Плохо то, что ученикам не даётся больше. Основы должны формировать воображение, а не приучать его к штамповке. Смотрите, – и Милле вытащил огромную папку с листами бумаги, на которых хаотично были изображены наброски растений.

– Вы знаете, сколько часов я провёл в окрестностях Лондона, делая зарисовки цветов, животных и птиц? Очень, очень много. И всё это богатство я переношу на картины, соединяю со своей фантазией – и вуаля! – они становятся ещё ярче! Реальность подчиняется моей фантазии, а не наоборот. И кажется мне, что живописи и поэзии реализм просто противопоказан.

Элизабет вспомнила завораживающие её образы Теннисона и не смогла не согласиться.

Благодаря Милле, Элизабет снова встретилась с прерафаэлитами, на этот раз на пикнике в Ричмонд-парке. А через пару дней она получила приглашение на вечер у Эффи, где Уотерхауз предложил девушек позировать для картины «Валентин спасает Сильвию от Протея». И это было только начало.

Элизабет стала настоящей музой братства. В один день она была у Уотерхауза, второй – позировала для «Русалки» Милле, а на третий спешила к Холману, который писал её в образе англичанки из новообращённых бриттов, спасающей от преследователей друзей-миссионеров. Свойственная Элизабет мечтательная сентиментальность, дремавшая до поры до времени, вдруг проснулась – и со всей страстью своей души, девушка уходила в иллюзорный мир, созданный воображением. Она слушала речи прерафаэлитов, прославляющие чувственность и романтичность. На их полотнах оживали легенды Средних веков и опьяняющие римские сатурналии. Каждый раз, глядя даже на карандашный набросок, девушка ощущала неведомый до той поры трепет. Языческая волшебница, страдающая христианка, загадочная принцесса – Элизабет нравилось воплощать эти образы, и чем дальше они были от действительности – тем интереснее ей было надевать маски других эпох. Волшебные легенды всегда казались молодой девушке реальнее самой жизни.

Элизабет нравился мир мастерских с их беспорядком и острым запахом красок, нравились многочисленные наброски, лежащие на столах, а иногда – на полу, нравилась даже ломота в спине, когда она, застывши неподвижно на несколько часов, аккуратно двигалась, чтобы немного размять мышцы.

Конечно, сами прерафаэлиты оставались совершенно земными людьми. Их встречи в столовых и пабах немногим отличались от студенческих попоек. Элизабет пила и веселилась вместе со всеми, соблюдая, однако, правила приличия. В глубине души она любила такое времяпровождение гораздо больше выставок в Академии, где эрудиция прерафаэлитов воздвигала между ними непреодолимую стену.

Однако стоило Элизабет покинуть художников, как на неё обрушивался реальный мир. Мир, который становился всё более и более тягостным после лирики ярких полотен и долгих разговоров об искусстве. Он раздражал, тяготил, лишал сил, но девушке вновь и вновь приходилось погружаться в повседневные заботы.

Старший брат Джеймс постоянно ссорится со своей молодой женой. Клара долго болела после того, как попала под ливень. Тихая соседка-вдова съехала, а новая семья шумела так сильно, что мистер Сиддал вынужден то и дело делать им замечания.

– Одно и то же, нет конца и края этой суете, – думала Элизабет о бесконечной веренице событий, – и ничего не имеет смысла, все один тягостный сон. Но как от него проснуться?

Девушка забросила работу в шляпной лавке. Миссис Роджерс была оскорблена подобным отношением и при встрече с Элизабет, отводила взгляд. Однако, место главной модистки оставалось свободным. Миссис Роджерс ценила свою работницу и надеялась, что она вскоре вернётся, устав «от молодых бездельников», как доверительно сообщила она соседке. Конечно, если бы миссис Роджерс смогла бы прочесть мысли Элизабет, то нашла бы новую модистку в тот же день.

– Вы с такой любовью говорите об искусстве, – заметила Эффи однажды, во время их разговора, – сложно поверить, что вы ещё сами не занимаетесь живописью! Обычно, такой пыл можно встретить лишь у художников.

– Сказать по правде, я и не мечтала об этом, – ответила Элизабет, – я полностью разделяю взгляды тех, для чьих картин я позирую. Но писать самой… что вы, у меня не хватит мастерства.

– Технику всегда можно наработать, – ответила Эффи, – а вот такая вера в любимое дело встречается редко. Если хотите, я спрошу у супруга, может ли он порекомендовать талантливого учителя для вас.

– Спасибо, но не стоит его беспокоить, – хоть Элизабет и не была знакома со знаменитым критиком, Джон Рескин внушал ей необъяснимый страх, – может быть, я попрошу кого-нибудь из друзей.

– Что ж, как хотите, – улыбнулась Эффи, – подумайте над моим предложением.

Разговаривая, они подошли к другим знакомым дамам. Эта встреча происходила в разгар лета, в загородном доме Рескина. Светило яркое солнце, от которого женщины закрывались кружевными зонтиками. Элизабет вскоре покинула маленькое общество. Внутри неё нарастало нервное возбуждение, вызванное словами Эффи.

– Почему я не пишу? – размышляла девушка, – почему я ни разу даже не задумывалась об этом?

Элизабет в своих мыслях возносила художников на невыразимую высоту. Ни разу, даже в самых смелых мечтах она не становилась с ними наравне. Возможно, она слишком недооценивает себя? Ведь всем известно, что искусство помимо таланта включает в себе ежедневный труд. Только оттачивая своё мастерство, хороший художник становится подлинным гением.

Вернувшись в город, Элизабет предпочла идти пешком, чтобы как следует поразмыслить. Нервное возбуждение охватывало её всё больше. На щеках заблестел яркий румянец, парочка проходивших мимо работников шутливо прокричали ей комплимент. Девушка ничего не слышала:

– Нет смысла себя обманывать, роль натурщицы всегда казалась мне слишком простой, – думала Элизабет, – я как будто бы могу гораздо больше. Сколько образов, сколько идей приходит ко мне каждый день! Как часто я будто грежу наяву!

Наутро она обратилась к Милле с просьбой научить её живописи. К удивлению девушки, художник ответил отказом.

– Со стороны наше ремесло может и выглядит романтично, – говорил он, – но на самом деле, это тяжёлый, и очень часто неблагодарный труд. Все средства уходят на холсты и краски, заказчики изводят тебя своими требованиями. Если работа закончена, ты не ощущаешь счастья, потому что в своих картинах всегда наблюдаешь сводящее с ума несовершенство. Нет, жизнь художника совсем не для вас, мисс Сидалл. Поверьте, быть Музой – куда приятнее.

– Но я хочу большего, – нахмурилась Элизабет, – быть музой и творить – разные вещи.

– Женщина всегда более искусный творец, чем мужчина, – ответил Милле, – она творит чувства и вдохновение своим искусством, а ещё даёт жизнь ребенку. Разве вам этого недостаточно?

Элизабет не стала продолжать разговор, но затаила на Милле обиду. К другим знакомым художникам она не стала обращаться. Только с Милле, близким другом, во взгляде которого девушка порой читала больше, чем просто восхищение, она могла чувствовать себя совершенно свободно. Но если даже он так скептически отнесся к её желанию творить, то другие просто высмеют её. Однако, отказываться от своей идеи Элизабет не собиралась.

Несмотря на то, что она часто бывала в мастерских, Элизабет имела очень смутное представление о первых шагах будущих художников. Она видела, как создаются шедевры из карандашных набросков – но руками творцов, а не школьников. С чего же начать? Элизабет знала, что для тренировки навыков, прерафаэлиты иногда пишут натюрморты и простые уличные пейзажи. Что ж, это ей как раз подойдёт. И через пару дней после разговора с Милле, Элизабет приобрела бумагу и карандаши для эскизов. Девушка выбрала те, что использовали в своих мастерских прерафаэлиты. Наличие хороших материалов придавало ей уверенности.

Солнечным ранним утром, покончив с домашними делами, Элизабет уселась на крыльце своего дома.

– Я изображу свою улицу. Что может быть проще? – размышляла девушка, разглядывая ряд деревянных незатейливых домов, вывески паба и мастерской отца, фонари, резкий поворот каменной мостовой. Она прекрасно видела и пропорции, и перспективу – всё то, о чём она не раз слышала у прерафаэлитов. Перед внутренним взором девушки отчетливо представал её будущий рисунок.  Он казался очень простым, и Элизабет с воодушевлением принялась за работу.

Но вот незадача! Это оказалось гораздо сложнее, чем предполагала девушка. Она прекрасно видела улицу, но при попытке перенести зрительный образ на лист бумаги, выходила чудовищная карикатура. Дома выглядели совершенно плоскими, дорога не уходила вдаль, а нелепо нависала над ними, а все предметы выглядели до смешного кривыми – пятилетний ребёнок справился бы с делом гораздо лучше!

Элизабет не сдавалась. Снова и снова она вырисовывала ставший уже ненавистным пейзаж, но каждый раз терпела поражение. Её ловкие руки, которые легко шили, вязали и штопали, совершенно не могли управиться с простым карандашом.