Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 10)

Дамы собирались в дружные стайки и оживлённо щебетали, обмахиваясь веерами. Мужчины попивали вино, играли в карты, чувствуя себя совершенно непринуждённо. За пианино сидела младшая сестра Эффи – Виктория, и незатейливая мелодия чудесным образом дополняла вечер.

Поприветствовав знакомых, Элизабет нашла Эффи. Подруги обнялись и присели на мягкий, плюшевый диван в гостиной.

– Как я рада снова вас видеть! – проговорила Эффи, приобняв Элизабет, – уже не помню, когда мы с вами встречались…

– У четы Хантов на крестинах. Их малыш такой живчик!

– Вы правы. Но это же целый месяц! Признаюсь, я ни по кому больше так не тоскую. Но где вы были? Неужели вам надоело моё общество – или, может быть, они? – она кивнула головой в сторону молодых людей.

– Как такое возможно! – воскликнула Элизабет, – я бы не смогла вас покинуть. Все гораздо прозаичнее. Моя мать повредила руку и пришлось больше времени уделить домашним делам.

– Я надеюсь, сейчас всё в порядке?

– Разумеется. Но целый месяц я была вдали от всех вас, разве что с Милле виделась. Тосковала страшно. Не могу без вашего мира.

– А я предупреждала, что он затягивает, – Эффи шутливо погрозила пальцем, – правда, признаюсь вам, в последнее время эта суета кажется мне совершенно бестолковой.

– Что же случилось?

– Да что говорить, – Эффи махнула рукой, – иной раз думаю, что Лондон для меня слишком огромен, а все эти разговоры, – она вновь кивнула на художников, – созданы для того, чтобы убить время и потешить тщеславие. В работе прачки или швеи куда больше смысла.

– Я была швеей и, поверьте, это труд не из приятных.

– Я говорюо пользе для окружающих, – улыбнулась Эффи, – впрочем, не принимайте мои слова всерьёз, дорогая. В такую жару меня всегда одолевает меланхолия. Обычно я стараюсь уехать к родным в Шотландию. Месяц – другой провожу среди полей и пастбищ дома моих родных, в тишине и покое. Вышиваю, читаю, слушаю мирные пересуды соседей… И на душе становится так хорошо, так вольно! Без этой передышки, боюсь, жизнь в Лондоне давно бы утратила очарование в моих глазах. Порой я даже завидую вашим родным, Лиззи.

Элизабет недоуменно пожала плечами. Она решительно не могла понять подругу. Завидовать жизни в трущобах? Чему именно? Там холодно и грязно, монотонный и практически неоплачиваемый труд, болезни, уносящие целые семьи… Элизабет ещё повезло найти работу модистки, а её семье – иметь сбережения для открытия небольшой лавки, но ведь большинство в буквальном смысле умирает от холода, голода или болезней. Что знает нежная Эффи, с её миловидным фарфоровым личиком и хрупкой фигуркой о тяготах жизни?

Элизабет собиралась было возразить подруге, но не стала этого делать. Кто знает, от чего так сильно хочет убежать молодая аристократка? Элизабет вспомнила странные толки о том, что несмотря на редкое сочетание красоты и ума, Эффи являлась объектом лютой ненависти своего супруга. В письме к своей сестре Джон Рескин называл жену «отвратительным чудовищем». Кто знает, как сдержанный на публике критик ведет себя с Эффи за закрытыми дверьми?

Элизабет хотела было продолжить беседу, но ее прервал незнакомый, громкий голос.

– Вот и я, друзья! – и высокий мужчина вошёл в гостиную, театрально раскинув руки. Секундное молчание – и тишину нарушили приветственные возгласы. «Росетти!», «Это же Росетти!», «С возвращением, друг!». Гости обступили вошедшего, чтобы пожать его руку и перекинуться парой слов. Мужчина радостно приветствовал каждого, наслаждаясь всеобщим вниманием, которое явно было для него привычным.

Элизабет замерла, не сводя глаз с художника. Так вот он какой – создатель братства прерафаэлитов, самый талантливый из них, своим пылом и энергией завоевавший сердца самых суровых скептиков Академии. Глядя на него, она с каждой минутой всё больше понимала, почему все знакомые говорили о художнике с неподдельным восторгом.

Данте Габриэль Росетти был красив, хоть и выглядел немного старше своих тридцати. Он был рождён от брака англичанина и испанки, и смешение кровей двух этих народов подарило художнику экзотическую внешность и поистине южный темперамент. Смуглый, высокого роста, с громовым голосом и привычкой активно жестикулировать, Росетти сразу привлекал к себе внимание в любом обществе. На гладко выбритом, чуть вытянутом лице блестели огромные чёрные глаза – злые глаза хищника, но губы – губы всегда были готовы к смеху или широкой, детской улыбке. Во внешности и поведении Росетти было что-то от дьявола, и что-то – от ребенка.  Это противоречие рождало странное обаяние, благодаря которому даже самые банальные высказывания из его уст производили огромное впечатление на слушателей.

Так случилось и на вечере Эффи. Вокруг Росетти сразу же образовалась толпа, внимавшая его рассказу о путешествии по Италии. Росетти недавно вернулся из Флоренции и, чувствуя себя в своей стихии, радостно разглагольствовал о красоте фресок Санта-Мария-дель-Фьоре. Он говорил быстро, обращаясь то к одному, то к другому, не забывая, однако, то и дело опустошать бокал с вином, пополняемый заботливой рукой швейцара. Росетти удалось вовлечь в разговор даже молчаливого Деверелла и тот, покрывшись чахоточным румянцем, нещадно честил свою бедность, не позволявшую ему воочию увидеть работы Вазари и Цукарро.

– Ну же, не горячись, – хлопнул его по плечу Росетти, – друг, ты по-прежнему всё принимаешь близко к сердцу. Но ничего, пара бокалов хорошего бургундского тебя развеселят. Я порой люблю выпить и во время работы, и тебе могу посоветовать делать то же самое.

– Я совершенно не согласен с тобой, Данте, – вскричал убежденный трезвенник Деверелл, невзирая на одобрительный гомон толпы, – я люблю держать свой ум в строгости. Вино, как и любой другой напиток, завладевает тобой, подмешивает свой яд в твоё творчество. Такими путями не достичь совершенства.

– А кому нужно совершенство? – пожал плечами Росетти, – это скучно. Вино раскрывает наши чувства. А ведь именно они, Уолтер, заставляют тебя видеть Венеру в хорошенькой прачке, или Джиневру – в цветочнице. И иногда без вина не обойтись, совсем не обойтись.

Взгляд Росетти скользнул по дамам в зале и остановился на Элизабет. Она опустила глаза, не в силах справиться с появившимся румянцем.

– Однако, твои музы хороши и на трезвый взгляд. Кто эта девушка рядом с Эффи? В лиловом? Она же впервые появилась в твоей «Двенадцатой ночи», верно?

– Это Элизабет Сиддал. Удивлён, что вы не познакомились раньше, она – постоянная натурщица братства.

– Тогда познакомь нас. Ну же, Деверелл, представь меня этому чудному созданию!

– Да, Габриэль, – послушно ответил Деверелл и подвёл его к Элизабет. Та склонилась в поспешном поклоне. Эффи не поднималась. Она только протянула руку для поцелуя, а улыбку скрыла за веером. Они с Росетти были давними знакомыми и могли не церемониться друг с другом.

– Мисс Сиддал, – начал было Деверелл, – вы, несомненно, слышали о Данте Габриэле Росетти…

– Оставь эти формальности, Уолтер! – рассмеялся Росетти, – разумеется, мисс Сиддалл слышала обо мне – как и я о ней, верно?

– Да, о вас говорят очень часто, – улыбнулась Элизабет, – и мне всегда хотелось познакомиться с вами.

– Это отлично! – улыбнулся он, – о, слышите? Мой любимый контрданс! Предлагаю продолжить знакомство в танце. Вы ведь любите танцевать?

И прежде чем Элизабет успела опомниться, он уже взял её за руку и повёл в центр зала.

Элизабет почти не танцевала, так как чувствовала себя очень скованно в подобных развлечениях. И в этот раз, почувствовав на себе всеобщее внимание, девушка нервно рассмеялась и покраснела, однако буквально через минуту её смущение растаяло без следа, стоило Элизабет ощутить энергию, сквозившую в каждом движении Росетти. Художник был умелым танцором и мог заставить партнёршу не думать о танцевальных «па». Несколькими короткими репликами он вывел Элизабет из плена застенчивости– и вот она уже сама вовсю смеётся и шутит, чувствует себя такой красивой, такой желанной! Элизабет видела восхищение в черных глазах Росетти, чувствовала жар от его пальцев. Она буквально потеряла счет времени. Настоящее мгновение вырвало девушку из блужданий по бесплодным полям своей фантазии, и она целиком отдалась непривычному чувству, буквально разрывающему сердце… Только бы танец никогда не заканчивался!

Для Росетти же эмоции Элизабет вовсе не были загадкой. Он самодовольно наслаждался, заметив, как в движениях и голосе Элизабет появилось грациозное кокетство – то, что ощущает женщина, которая нравится самому лучшему мужчине. То, что он был лучшим из присутствующих на вечере, сомнений не было. Росетти пригласил Элизабет на следующий танец. Неподдельная радость этой красивой девушки приятно волновала его.

Потом Росетти вовлек Элизабет в обсуждение Италии. Теперь он рассказывал о красоте и величии Вечного города. Как оказалось, многие из прерафаэлитов бывали в Риме, и вскоре между мужчинами завязался оживлённый диалог.

Элизабет почти не слышала, о чём они говорили. Она всё ещё находилась в опьянении от опасной близости Росетти. Не пытаясь понять свои чувства, будучи не в состоянии вести беседу, Элизабет просто смотрела на мир вокруг – и всё представлялось ей волшебным, будто окутанным золотистым сиянием. Как мила была Эффи с подругами, смеявшаяся над ужимками мима! Пусть и вскоре его выдворили, сочтя слишком примитивным для вечера. Как забавны приглашённые натурщицы, которые смущались (точь-в-точь как Элизабет), и чтобы скрыть смущение, вели себя нарочито вульгарно. Как красива игра на фортепиано, хоть голос у певицы – невесты одного из студентов Академии – был далек от совершенства. Она как раз заканчивала модную французскую песенку, и Элизабет, охваченная новым чувством, захотела выступить следующей. Она имела прекрасный голос и не раз забавляла отца, устраивая с сёстрами шуточные выступления, или пела младшим колыбельную. Правда, на встречах прерафаэлитов Элизабет ни разу не пела и никому не говорила о своём таланте. Она всегда была застенчивой, но в этот раз всё изменилось. Элизабет хотела выделиться из толпы, обратить на себя ЕГО внимание, показать, что отличается от остальных девушек. И лишь только эта дерзкая мысль оформилась в её сознании, Элизабет подошла к Эффи.