Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 6)

– Лиззи, ты такая красивая! – воскликнула Клара, – я тоже такой хочу стать, когда вырасту.

– Да уж, – буркнул Чарльз, рассматривая дочь, – Пусть Генри проводит тебя. Не стоит ходить без сопровождения в таком наряде.

– Я не пойду пешком, – мягко возразила Элизабет, – отец, я хочу заказать кэб до Пикадилли.

– Неслыханная роскошь! – всплеснул руками Генри, – Лиззи, пойдём вместе пешком, не стоит тратить деньги зря.

– Пусть делает, что хочет, – вдруг отозвался Чарльз, – в конце концов, благодаря её художнику наши дела пошли в гору.

Элизабет откинулась на мягкие подушки. Колёса кэба стучали по каменной мостовой. Девушка закрыла глаза, пытаясь справиться с возникшим вдруг приступом волнения. Дыхание перехватывало от страха, которому она не могла дать объяснение.

– Спокойно, спокойно, – тихо шептала Элизабет самой себе, слыша, как учащённо бьётся сердце, – всё будет хорошо.

Палладианская резиденция поразила Элизабет своей неброской, но внушительной красотой. Берлингтон-хаус, в стенах которого некогда устраивались пышные приёмы, ещё несколько лет назад рисковал превратиться в груду камней. Однако Королевская Академия художеств арендовала здание почти на тысячу лет вперёд – и тем самым, подарила потомкам прекрасный памятник архитектуры, сочетание роскоши интерьеров барокко и сдержанности классического стиля.

Элизабет почти ничего не знала об архитектурных стилях, но врождённое чувство прекрасного заставило её останавливаться в восхищении при виде монументальной колоннады главного фасада, роскошно расписанных потолков, витой лестницы главного входа. Возможно, девушка смотрелась странно среди толпы народа, чувствовавших себя в интерьерах Берлингтон-Хауса вполне вольготно. Однако, как бы ни красиво было само здание Академии, Элизабет не терпелось познакомиться с работами художников.

Выставка прерафаэлитов занимала два зала. Их течение было относительно новым, поэтому на лицах посетителей отнюдь не читался бурный восторг. Буржуа несколько растерянно переглядывались друг с другом, будто бы спрашивая, какую позицию им занять в отношении этих странных картин, будто вышедших из иллюзорного мира снов. Сквозь толпу то и дело сновали репортёры – на следующий день в газетах выйдут статьи, посвящённые новой выставке, и тогда уже точно будет понятно, какое место занимают прерафаэлиты в мире искусства.

Элизабет бродила среди толпы, слушая обрывки их разговора. Растерянность уступила место любопытству. Пусть она и чувствовала себя как горничная на пиру у господ, но постоянно напоминала, что является приглашённой, гостьей, а значит, находится наравне со всеми.

Увлечённая выставкой, Элизабет совсем забыла о Деверелле и наткнулась на него совершенно неожиданно. Художник стоял возле своей картины – как раз той самой, «Двенадцатой ночи». Он что-то оживленно обсуждал с компанией молодых людей. Они явно были друзьями и, по какому-то общим чертам, девушка поняла, что перед ней остальные прерафаэлиты, те, имена которых с огромным восторгом перечисляла миссис Деверелл. Среди мужчин находилось и несколько дам, весьма привлекательной наружности.

Элизабет хотела было затеряться в толпе, но подумала, что будет выглядеть глупо. Одна из девушек – улыбчивая худенькая брюнетка привлекла её внимание. Заметив, как та держится и говорит, Элизабет постаралась повторить на своём лице её приветливую улыбку и ещё сильнее распрямила плечи. Стараясь не выходить из образа, она пошла прямо навстречу Девереллу. Один из молодых людей, взглянув на девушку, что-то шепнул Девереллу. Тот обернулся.

– О, вот и она! – улыбнулся художник, – я побоялся, что вы не придёте. Друзья, – обратился он к остальным, – позвольте представить мою помощницу, мисс Элизабет Сиддал.

– Вы та самая Виола! – произнёс веснушчатый юноша, – Деверелл прятал вас с невиданным упорством. Теперь я понимаю почему, – от пристального взгляда его тёмно-карих глаз Элизабет зарделась.

– Бога ради, Уотерхауз, не смущай девушку, – брюнетка, привлекшая внимание Элизабет, хлопнула его веером, – не обращайте внимания, – обратилась она к Элизабет, – он совершенно неисправим. Меня зовут Эффи, супруга Джона Рескина и друг… для всей этой сомнительной компании.

В ответ на насмешку, со стороны художников посыпались шутки, которые Эффи с лёгкостью парировала. Однако, Элизабет их не слышала. Рескин? Тот самый Джон Рескин? Слухи о знаменитом критике доходили даже до незаинтересованной публики Ковент-Гарден. Признанный знаток искусства, покровитель молодых талантов, приближённый самой королевы! Сколько раз Элизабет встречала его имя в газетах. И вот теперь рядом с ней стоит его супруга и обращается к ней так ласково, будто их не разделяет огромная социальная и культурная пропасть.

– Мисс Сиддал, да вы бледны, – насмешливо заметил Уотерхауз, – Эффи, наверное, на неё так подействовало ваше имя!

– Да, вы правы, – запнувшись, ответила Элизабет, – я много слышала о Рескине ранее. И совсем не ожидала встретить здесь его супругу.

– Где ещё меня встретишь, как не на выставке прерафаэлитов? – рассмеялась Эффи, – Муж без ума от этих ребят и балует их сверх всякой меры. Например, на прошлой неделе он порекомендовал Росетти одному из членов Королевской Палаты. И что вы думаете? Наш умник вдруг сорвался в Италию, и когда он вернётся – одному Богу известно.

– В этом весь Росетти, – вставил Деверелл, – у него великолепные картины но нет ни малейшего чувства долга.

– Вам обязательно стоит с ним познакомиться, – обратилась Эффи к Элизабет.

– Все эти разговоры так непривычны для меня, – произнесла девушка, – На Ковент-Гарден все иначе. Я будто бы попала в другой мир и немного боюсь.

Эффи весело рассмеялась.

– Какое милое дитя! Мисс Сиддал, а я ведь всего на пару лет старше вас! Поверьте, мы всего лишь простые смертные, и бояться нас совсем не надо. А что касается разговоров… мой супруг самый сведущий человек в живописи на всём Альбионе, но, увы, очень утомительный собеседник. Вы это вскоре поймёте.

– Я бы очень хотела.

– Но вы же никого не знаете! – всплеснула руками Эффи, – сейчас я познакомлю вас с остальными.

Эффи познакомила Элизабет с остальными художниками. Как и ожидалось, все они оказались прерафаэлитами. О близких друзьях Деверелла, Милле и Уотерхаузе, она слышала, а вот о Моррисе, Хьюзе и Ханте узнала впервые. С ними были несколько молодых натурщиц, державшихся не в пример свободнее Элизабет.

Девушка молчала, лишь изредка отвечая на вопросы. Она восхищённо рассматривала художников, с наслаждением слушала их речи. Их жизнь казалась ей чем-то удивительным. Подумать только, Хант в свои 25 лет изъездил всю Англию, создавая воздушные акварельные пейзажи. А молодой Милле последний месяц находился в центре внимания критиков. Его картина «Христос в родительском доме» вызвала настоящий всплеск дискуссий – уж слишком домашними и неканоничными казались Иисус и Мария. «Таймс» посвятил Милле целую разгромную статью. Но художника, казалось, это ничуть не волновало.

– Какие они талантливые, – думала Элизабет, разглядывая картины, – куда уж грубым рабочим Ковент-Гардена до этих юношей!

И пусть костюмы у многих были далеко не новые – меткий глаз модистки видел и потёртость ткани, и неровность швов на одеждах, всё же, их манеры значительно отличались от тех, что привыкла слышать Элизабет в своей лавке. Девушка переводила взгляд с художников на картины и видела нежные краски, приятные сердцу пейзажи и замысловатые наряды персонажей из мифов и литературы. Элизабет с гордостью рассмотрела и себя в «Двенадцатой ночи». Переодетая в мужской костюм Виола сохранила явное сходство с девушкой. Это польстило Элизабет. Она вновь взглянула на художников и узнала их спутниц в нескольких картинах.

– Возьмите нас в вашу следующую поездку, дорогой Альфред, – томно протянула одна из девушек, обращаясь к художнику, – мы просто задыхаемся в этом мраке.

– И я бы не отказался уехать из Лондона хотя бы на неделю, – подхватил Милле, – сам Уильям Блейк находил здесь «печаль бессилья и тоски».

– В Лондоне неплохо писать сирот или торговцев, – проговорил Хьюз, – но для нашего братства город слишком мрачен. Не припомню красивой истории, в которой органично смотрелась бы серость нашей погоды. Нет в ней романтики.

– Нет романтики? – неожиданно для себя воскликнула Элизабет, – в Лондоне? Господа, неужели вас совсем не увлекает красота этого древнего города? Если бы я владела искусством живописи, то мне бы и жизни не хватило, чтобы воплотить все свои идеи.

– Как вы отчаянно защищаете Лондон, – улыбнулся Милле.

– Можно пример какой-нибудь из ваших идей? – поинтересовался Уотерхауз

Элизабет улыбнулась. Мечтательные искорки зажглись в её глазах.

– Боудика, – произнесла она, – королева бриттов. Я написала бы её после поражения у Лондиния – так ведь называлась раньше наша столица? С чёрным болиголовом в руке, среди павших воинов своего народа.

– Браво, достойная идея! – воскликнул Уотерхауз.

– Жаль, что здесь нет Росетти, – произнес Деверелл, – он бы вас точно поддержал.

– И предложил бы стать своей музой, – сказал Уотерхауз, – мисс Сиддалл, хотели бы стать ненадолго королевой бриттов?

– Боюсь, я ещё слишком молода для неё, – рассмеялась Элизабет.