Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 5)

Немного поплутав, она подошла к указанному дому. Дверь открыл сам художник. Он выглядел немного рассеянным.

– Доброе утро, – кивнул Деверелл, – очень рад, что вы пришли. Проходите, располагайтесь в мастерской. Нэнси, наша служанка, принесёт вам кофе.

Было очевидно, что за внешней любезностью прячется отрешённое равнодушие, которое художник лаже не пытался скрыть. Элизабет сразу поняла, что Деверелл полностью погружен в свои мысли и не докучала ему вопросами. Девушка пересекла порог мастерской – комнаты, в которой она должна была провести уйму времени, позируя для «Двенадцатой ночи». Элизабет волновала незнакомый доселе запах красок и холста, множество кистей и карандашных набросков. Вошедший вслед за девушкой Деверелл, кивком указал ей на табурет.

– Сначала я сделаю несколько набросков. Присядьте.

Первые дни в роли натурщицы прошли, как в тумане. Деверелл предпочитал работать с раннего утра и до полудня, поэтому девушке приходилось вставать до рассвета. Наскоро перекусив, она спешила по пустынным улицам к заветному дому. Дверь открывала молчаливая служанка Нэнси, она же подавала в мастерскую кофе и сдобные булочки. Элизабет шла переодеваться. Для образа Паолы она облачалась в красный мужской костюм, раздобытый в театре.  Свои красивые волосы Элизабет безжалостно прятала, ведь только нежность её лица должна была выдавать девушку в мужской фигуре на картине. Неузнанной стояла среди солдат Паола, неузнанной должна была остаться и натурщица.

Когда перевоплощение девушки в хрупкого юношу заканчивалось, она выходила к Девереллу. Начиналась работа. Позирование, на первых порах довольно тяжёлое, вскоре перестало занимать Элизабет. Пусть тело девушки и было неподвижно, разум оставался полностью в распоряжении Элизабет. И она погружалась в свои думы, фантазии и мечты, пробуждаемая лишь редкими фразами художника. Деверелл работал молча и сосредоточенно и, к неудовольствию Элизабет, ей так ни разу не удалось разговорить его.

Элизабет так хотелось узнать побольше о прерафаэлитах! Будь на то её воля, девушка засыпала бы Деверелла вопросами, но художник явно не намеревался удовлетворять её любопытство. Он отвечал односложными фразами, не собираясь посвящать свою натурщицу в секреты искусства. «Мой Уолтер – такой молчун» – с досадой вспоминала Элизабет слова миссис Деверелл во время своего многочасового позирования. После нескольких попыток разговорить художника, девушка прекратила задавать вопросы, смирившись с ролью безмолвной статуи.

Конечно же, в работе натурщицы были свои радости. Больше всего Элизабет нравилось наблюдать творческий процесс. Когда Деверелл перешёл от карандашей к краскам – о, тут-то как раз и началось настоящее волшебство! Ей нравилось смотреть, как сосредоточенно Деверелл размешивает краски на палитре, как из простых цветов проявляются сложные, неземные оттенки. Деверелл размешивал их, лёгкими движениями наносил на холст – будто бы гладил по щеке возлюбленную. Элизабет испытывала странное ощущение собственной отчуждённости. С одной стороны, она как бы участвовала в творении шедевра, с другой – была всего лишь безмолвным объектом, вроде вещи, совершенно бесполезной вне мастерства художника. Это чувство было непривычно … и довольно неприятно.

Закончив, Элизабет переодевалась в свою одежду. Если дома была миссис Деверелл, девушка оставалась на чашку чая или кофе. Беззаботная болтовня старушки действовала на Элизабет умиротворяюще, особенно после утомительного молчания её сына. Миссис Деверелл пела дифирамбы Уолтеру и делилась новостями и сплетнями, до которых была большая охотница. С равным интересом она рассказывала Элизабет о заключении мира между Австрийской империей и Пьемонтом и о новой вспышке холеры в Лондонских пригородах. Девушка запоминала новости, чтобы позже пересказать их отцу: Чарльз любил в компании приятелей щегольнуть своей осведомлённостью о том, «что творится в мире».

Работа натурщицей занимала утренние часы. После полудня Элизабет спешила в шляпный магазин, где занималась привычным для себя трудом модистки. Благодаря двойной работе, девушка перестала нуждаться в деньгах. Каждый день, идя домой, она покупала гору вкусностей для своей семьи. На себя же, девушка почти не тратилась, но исправно откладывала по пол-шиллинга в день на непредвиденные расходы.

Действительность была совсем не похожа на яркие мечты, которыми грезила Элизабет в тот день, когда миссис Деверелл сделала ей необычное предложение. Как пережила девушка свое разочарование? Как ни странно, относительно спокойно. Несмотря на склонность витать в облаках, девушка привыкла к ежедневному труду и теперь, забыв обо всем, просто работала натурщицей и облачалась в мужские одежды с той же внутренней отрешенностью, с которой подбирала шляпки покупателям в магазине.

Мечты о мире художников уже совсем было покинули Элизабет, когда Деверелл совершенно неожиданно пригласил её на открытие выставки.

Письмо от робкого молодого человека снова передала миссис Деверелл. В тот день (примерно через три месяца после начала их сотрудничества) Элизабет хозяйничала в лавке. У художника она не была уже больше недели. Работа над Виолой подошла к концу, и девушка уже решила, что её услуги больше не понадобятся.

Увидев миссис Деверелл, Элизабет не смогла сдержать вздох облегчения. Она не забыта! Девушка ласково улыбнулась старушке, невольно припоминая их знакомство.

– Здравствуйте, милая, – улыбнулась дама, – вижу, вы тоже вспомнили о нашей встрече.

– Вы очень проницательны, – ответила Элизабет.

– Как и любая старуха, – заметила миссис Деверелл, – к тому же, все написано на вашем лице. Хорошо это или плохо, но вы совершенно не умеете скрывать свои чувства. Впрочем, я по делу. Мой Уолтер закончил «Двенадцатую ночь».

– Уже? – Элизабет прижала руки к груди. Её волнение можно было понять: в течение месяцев девушка наблюдала рождение новой картины, и вот теперь то, что недавно было всего лишь безликим холстом, обрело завершённость. Это было… волшебно. Жаль только, она этого никогда не увидит.

– Я уверена, – голос Элизабет дрогнул, – «Двенадцатая ночь» – настоящий шедевр.

– Несомненно, – закивала старушка, – а ещё мой сын передал вам это, – и миссис Деверелл протянула Элизабет запечатанный конверт, – если вас не затруднит, прочтите прямо сейчас. Мне нужно будет передать ответ.

Элизабет удивлённо пожала плечами. Быть может, художник прислал немного денег? Это было бы странно, Деверелл платил жалованье исправно, но никогда не переплачивал. Она развернула письмо. Да, его содержание оказалось совершенно неожиданным!

Лаконичными фразами, сухими, как и его характер, Деверелл приглашал её на открытие выставки в Королевской Академии художеств. Его «Двенадцатая ночь» будет там представлена, и Деверелл хотел бы познакомить свою натурщицу с другими художниками. Элизабет свернула письмо и снова положила в конверт. Пальцы её дрожали.

– Я очень польщена, это приглашение… так неожиданно, – Элизабет совершенно растерялась, – но.. но я совсем не знаю, где находится галерея. Никогда прежде не доводилось быть в подобных.. местах. Среди такого общества…

– Ой, да какое там общество, не придумывайте! – махнула рукой миссис Деверелл, – можно подумать, тамошние господа какие-то особенные! В оперетке, верно, бывали? То-то же! Точно такая же публика, шумят, галдят и пытаются предстать перед другими в лучшем свете, особо ничего из себя не представляя.

– Ну вы же не про мистера Деверелла, – улыбнулась Элизабет. Слова старушки немного успокоили девушку.

– Нет, не про него, – такое сравнение любящая мать допустить не могла, – но про остальных я сказала совершенно верно. Придёте, познакомитесь с его друзьями, полюбуетесь на «Двенадцатую ночь». Ведь это справедливо, вы не находите? Почему вы должны трудиться вместе, а пожинать плоды – только Уолтер?

Несколько дней перед выставкой прошли для Элизабет, как в сладком дурмане. Наконец, спустя многие месяцы ожиданий, она готовилась хоть ненадолго вступить в загадочный мир, о котором так долго грезила наяву. Девушка вспоминала всё, что слышала от Деверелла о его друзьях – прерафаэлитах. Элизабет знала, что среди художников их считают бунтовщиками, чуть ли не революционерами. Как можно быть революционером в таком спокойном искусстве, как живопись, Элизабет не понимала – и оттого росло её восхищение перед людьми, чьи жизни занимали вопросы, бесконечно далёкие от повседневной суеты.

Эленора тоже пришла в большое воодушевление, узнав о приглашении. Впрочем, причина её радости была совсем другой.

– Наконец-то! – обмолвилась она зашедшей в гости Лидии, – с нетерпением жду, когда моя девочка найдёт себе хорошего жениха.

Элизабет подшила своё самое нарядное платье. Тёмно-зелёное, в светлую полоску, оно выгодно оттеняло ярко-рыжие волосы и белизну кожи. Перед выходом девушка немного подкрасилась, уложила волосы. Даже простушку меняют в лучшую сторону подобные манипуляции, а девушку незаурядной внешности они превращают в редкую красавицу. Подправив причёску в последний раз, Элизабет от радости закружилась перед зеркалом. Она не была кокеткой, но осознание своей красоты и молодости пьянило её. Предвкушая потрясающий вечер, девушка вышла к своим домашним, и в их взглядах прочитала то же восхищение, что ощущала сама.