Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 3)
Мысли о бытовых вопросах вернули мысли Элизабет «на землю», она даже приостановилась немного. Уже долго, в возбуждении своём, девушка всё ускоряла шаг, почти перейдя на бег и пришла в себя, лишь чудом не задев проходящую мимо пару. Женщина покачала головой и неодобрительно шепнула что-то своему спутнику. Но Элизабет не обратила на них никакого внимания. Теперь, когда первое смятение немного утихло, девушка попыталась рассмотреть предложение миссис Деверелл с практичной точки зрения. Ведь, какими бы заманчивыми не были перспективы, работа натурщицы таила в себе немало «подводных камней».
Во-первых, потеря хорошего места. Несколько лет ежедневной работы в шляпной лавке позволили Элизабет заслужить доверие как покупателей, так и миссис Роджерс. Не слишком обременительная занятость исправно приносила ей деньги, а в будущем, могла дать и повышение. «Профессия» натурщицы не могла обещать и малую толику того комфорта, которым отличалась работа модистки в маленькой лавке – тут девушка теряла значительно больше, чем приобретала. Пытаться сохранить оба места невозможно: едва ли хозяйка одобрит её частые отлучки, тем более, для такого сомнительного занятия.
От миссис Роджерс, мысли Элизабет перешли к другой, сомнительной стороне служительницы искусства. Натурщица. Жителям Ковент-Гардена незнакомы были лавры Фрины или Симонетты. В их глазах натурщицы были проститутками, как, впрочем, часто и оказывалось в действительности. Быть натурщицей – значит навсегда повесить на себя ярлык «доступная». О них судачат за спиной, мужчины отпускают сальные шуточки вслед, и на всю семью ложится клеймо, «смыть» которое практически невозможно. Правда, сами натурщицы, кто похитрее, не обращали никакого внимания на досужие сплетни. Многие неплохо устраивались в жизни, поступали на содержание и вели роскошную и расточительную жизнь. Иные же, двумя-тремя картинами навлекали на себя вечный позор и, не в силах выдержать клеймо позора, спивались или становились теми бесплотными и несчастными тенями на городских улицах, к которым Элизабет всегда испытывала брезгливую жалость. Какой же путь уготован ей – честной девушке, получившей довольно строгое воспитание, Элизабет не могла и подумать. В мечтах об искусстве, она видела себя, скорее, Сюзанной Вердье, но никак не маркизой де Помпадур. Ей хотелось уметь говорить языком искусства, а не тела, волновать не молодостью, а строками, льющимися из её души. Внешняя красота – всего лишь способ соприкоснуться с миром, куда более сложным, чем всё, виденное ею прежде, возможность обучаться, думать как они, говорить как они, понять этих загадочных юношей, которые не старше её братьев – но из-под их кистей рождаются шедевры. И, несмотря на намерение думать практично, Элизабет снова унеслась в мир своих фантазий. Уолтер Деверелл подарил ей надежду, и Элизабет, увлекшись ею, была ничем не лучше и не мудрее прочих девушек своего возраста. Тщеславна и наивна, она упивалась успехом, пока ещё не заработанным.
Тем временем она дошла до своей улицы, в двух кварталах от шляпного магазина. Приземистые двухэтажные домики теснили друг друга: в каждом из них проживало от одной до шести семей, в зависимости от достатка. Сиддаллы делили своё жильё со скромной вдовой, почти безвылазно сидевшей в своей комнате. Такое положение считалось очень удачным. Конечно же, любой выходец из квартала побогаче, нашёл бы улицу – грязной, а дома – старыми и уродливыми. Его, быть может, возмутили бы пьяные мужчины, дремавшие, прислонившись к одному из домов, или звуки ругани, доносившиеся из одного из окон, а запах от гниющих яблок, брошенных в лужу мальчишкой – разносчиком, наверное, заставил бы гипотетического аристократа поморщиться. Но для местных жителей, подобная картина была абсолютно привычна. И Элизабет, взбежав по полусгнившим ступенькам крыльца, не удостоила окружающий мир ни взглядом, ни мыслями.
Её волновало другое: как отнесутся её родные к предложению миссис Роджерс. Зная их характер, не составляло никакого труда понять, что разговор будет сложным и долгим. Потому что людей, более далёких от всего эфемерного, представить было сложно.
Сидаллы были одними из многочисленных провинциальных семейств, которыми вот уже несколько столетий переполнен Лондон. Отец Элизабет, Чарльз, родился в Шеффилде, в семье простого рабочего. Душой и телом, он принадлежал к своему классу. Крепкий и невысокий, Чарльз имел довольно забавный вид из-за своей походки – шагал широко, выворачивая ступни и размахивая руками. На шутки в свой адрес Чарльз не обижался. Он и сам любил хорошо посмеяться, хотя до души компании этому деловитому мужчине было далеко. Он много работал, мог посоветовать что-нибудь друзьям, но сам не переносил, когда слышал чужое мнение касательно себя или своих дел. Женился очень рано, и очень гордился как красавицей – супругой, так и оравой ребятишек. Простая и бесхитростная любовь – а другая была ему неведома – переполняла сердце Чарльза каждый раз, когда он после тяжёлых трудов растягивался в кресле и, дымя трубкой, поглядывал на домочадцев.
Что же касается его жены, то её истинный характер понять было трудно. Элеонора, вместе с мужем, образовывала то странное переплетение душ, свойственное парам, живущим вместе почти четверть века и понимающим друг друга с полуслова. В молодости, невысокая, но стройная Элеонора была очень мила, правда, желающих взять её в жены было не так уж и много. Девушка была стеснительна и угрюма, чего нельзя было сказать о её старшей сестре – весёлой, горделивой красавице. Родные так же выделяли старшую, и потому, предоставленная сама себя, Элеонора была гораздо самостоятельнее, чем принято в её возрасте. Это качество внесло немало раздоров в первые годы их с Чарльзом супружеской жизни – пока молодая женщина не научилась иногда – смиряться, чтобы в серьёзных вопросах одерживать победы. В браке Элеонора родила семерых детей, усердно воспитывая дочерей, а сыновей предоставила отцу, но в глубине души любила их гораздо сильнее. Из-за многочисленных родов она постарела очень рано: медно-рыжие волосы, которые называли «венецианским золотом» быстро поблёкли, вокруг глаз образовались морщинки, а кожа потеряла упругость, но Элеонор, казалось, не переживала об этом.
Когда Чарльз получил свою долю наследства после смерти родителей, они переехали в Лондон, где он открыл свою скобяную лавку. Как и тысячи других переселенцев, они еле-еле держались на плаву. Снова и снова подобные им – нагруженные тяжёлыми тюками, многодетные, стекались в город за лучшей жизнью, но Лондон отвергал их, ввергая в ещё большую нищету, чем та, из которой они вышли.
Большой семье Сиддаллов приходилось трудиться и день и ночь, а скобяная лавка едва прикрывала расходы. Это беспокоило Элеонору, ведь, в глубине души Золотой Телец был для неё гораздо притягательнее Бога, которому Элеонор, как усердная прихожанка, ходила к заутрене каждую субботу.
Старшие сыновья работали вместе с отцом, младшим тоже давались обязанности, но попроще. Только один – Чарли, большую часть времени проводил в постели, медленно угасая от лёгочной болезни. Дочери, как и их мать, занимались пошивом одежды: кто на дому, а кто – в лавке, как Элизабет.
В семье Сидаллов день был посвящен труду. Только к вечеру, все домочадцы собирались за нехитрым ужином. Поблагодарив Бога, они принимались за трапезу. Иногда за столом велись долгие беседы, а порой все были настолько уставшими, что ужин проходил в полном молчании. Тем не менее, вечернее время было самым любимым для семейства.
После ужина, Сидаллы отдыхали. И в этот раз, Чарльз, по своему обыкновению, небрежно развалился в кресле у печи и закурил трубку. Кресло было потёртым, табак – не самого лучшего качества, но Чарльз отнюдь не был привередлив. Он блаженно прислушивался к собственному чувству сытости: ласково и лениво его мысли обращались к жене – надо же, какой вкусный цыпленок был сегодня на ужин! Элеонор сидела поодаль, с шитьём, лицо её было сосредоточено: она не успела закончить дневную работу и теперь спешила скорее покончить с делами и отдохнуть. Старший сын – Джеймс отправился в ближайший кабак, чтобы пропустить там стаканчик-другой: его страсть к горячительным напиткам в последнее время вызывала беспокойство. Средний сын – Генри принялся за чтение. Младший, Чарли, перешёл в спальню, даже сытный ужин не смог вернуть румянец на его щёки. Элизабет домывала посуду на кухне, а младшая дочь – четырнадцатилетняя Клара наливала всем вечерний чай. Не хватало старшей – двадцатидвухлетняя Лидия всего три месяца назад покинула отчий кров. Теперь она жила на Флит-Стрит с мужем – молодым юристом Джозефом Уиллером. Его семья поначалу ничего не желала слышать о девушке из рабочего класса, но постепенно ее веселый нрав и деловитость одержали победу. Теперь Лидия, была редким гостем на Ковент-Гарден, и Сидаллы очень по ней скучали. Особенно Элизабет. Среди всех сестер и братьев только Лидия и, пожалуй, Генри были ее близки.
Закончив с посудой, Элизабет прошла в гостиную. Предстоящий разговор с отцом совсем ее не радовал. Храбрость, переполнявшая её на улице, быстро улетучилась, едва только девушка переступила порог. Страх не позволил рассказать о новости за ужином, но теперь следовало поторопиться: скоро домочадцы начнут готовиться ко сну, а предупредить о завтрашнем визите нужно сегодня.