Екатерина Михайлова – Beata Beatrix (страница 2)

Элизабет даже не подозревала, что с этого дня её жизнь навсегда изменится. Так часто бывает: мы гордимся своей проницательностью, но неизбежно пропускаем тот заветный миг, когда дорога судьбы незаметно делает крутой поворот.

Вестник новой жизни явился к Элизабет на следующий день после полудня. Сухонькая старушка зашла в магазин и остановилась у одной из полок, подслеповато щурясь. Других посетителей в лавке не было, и девушка незамедлительно поспешила ей на помощь.

– Добрый день. Ищете шляпку? Я помогу вам подобрать подходящую.

Старушка взглянула на неё, ничего не отвечая. Подняв руку к глазам, она внимательно разглядывала модистку, приподнимая то одну, то другую бровь. Элизабет терпеливо ждала, помня, как не любят посетители навязчивых продавцов.

– Вы работали здесь вчера? –спросила старушка после долгого молчания, – так ведь?

– Верно, – улыбнулась девушка.

– Я – миссис Деверелл, – сказала посетительница, – вам знакома моя фамилия?

Что-то смутно отозвалось в памяти Элизабет, но слишком незначительна была вчерашняя встреча, чтобы мгновенно прийти на ум. Девушка сочла, что посетительница намекает на свою известность в каких-то кругах… Вот только в каких?

– Не могу поверить, что вы удостоили нас своим посещением, – ответила она, надеясь, что учтивый ответ успокоит старушку.

– Не мели вздор, дитя, – рассмеялась та, – никто не интересуется мной. А вот вами – очень даже.

– Прошу прощения?

– Вчера к вам заходил мой сын, Уолтер Деверелл. Он – художник.

– Верно! – Элизабет вспомнила руки в пятнах краски, – извините, вчера было слишком много посетителей, сейчас вспомнила.

– А вот он вас запомнил, – лукаво погрозила пальцем старушка, – уж очень вы ему приглянулись! Уолтер у меня талантливый, но очень стеснительный, прямо беда с ним! Как увидит симпатичную девушку, так прямо язык отнимается. Вот и решил прислать меня, чтобы я с вами поговорила.

– Прошу прощения? – в замешательстве повторила Элизабет. Она была хороша собой, и посетители не раз приглашали девушку встретиться с ними, но вот чтобы от лица кого-то являлась мать – это произошло впервые.

– Не думайте о нас плохо! – всплеснула руками старушка, – Уолтер очень приличный, очень честный! Не стоит его бояться. То, что он хочет вам предложить, не может никак оскорбить молодую девушку.

– И о чём же вы говорите? – Элизабет приподняла бровь.

– Вы знакомы с творчеством Уильяма Шекспира? Наш великий соотечественник! Уолтер пишет картину по его пьесе «Двенадцатая ночь». Он предлагает вам быть его натурщицей.

Глава 2.

Заперев за собой дверь лавки, Элизабет окунулась в атмосферу вечернего Лондона. Мягкий лунный свет скользил по крышам домов на Ковент-Гарден, кое-где едва белели облака, сумерки сгущались и темнели вдали, там, где среди неба чётко вырисовывался силуэт Вестминстерского дворца. Вечер был удивительно лиричен, но его поэтическая красота оставалась совершенно незамеченной для прохожих, которых, несмотря на поздний час, было очень много в этом районе города. Бурлящая жизнь Ковент-Гардена понемногу затихала, чтобы уступить место другой, ночной. Рыночные торговцы сворачивали свои прилавки, громко переговариваясь друг с другом. Бродячие псы растаскивали куски свинины, специально или по неосторожности, оставленные мясником. Подвыпившая компания вынырнула из переулка и направилась к ближайшему пабу, откуда уже доносился весёлый гул голосов. Несколько девушек – ровесниц Элизабет, поравнявшись с ней, прощебетали своё приветствие. Но девушка даже не заметила их – как не замечала она и красоту вечера, и толпу прохожих – всё, что составляло ранее её мир.

Снова и снова, молодая девушка прокручивала в мыслях беседу с миссис Деверелл.

– Вот как? Натурщицей? – выпалила Элизабет, сильное удивление заставило её забыть о манерах.

– Именно.  Что я вижу в ваших глазах? Сомнение? Уверяю, не стоит ничего бояться. Мой сын – безупречный джентльмен и мастер своего дела. Его картины уже не раз появлялись на выставках Королевской Академии! А ведь он учится там не более двух лет! О, я уверена – он ещё проявит себя в деле! – глаза старушки радостно заблестели, ведь она говорила о любимом сыне, – к тому же, он преподаёт в Школе рисунка. Как талантлив мой Уолтер! Но увы, так слаб здоровьем, что я боюсь, как бы он не оставил должность…

Элизабет, несмотря на утомляющие дифирамбы во славу таланта мистера Деверелла, чувствовала к посетительнице невольную симпатию. Она верила старушке: предложение, из чужих уст казавшееся непристойным, от миссис Деверелл выглядело вполне невинно… Но как же всё это неожиданно!

– Простите, и всё же… почему вашему сыну понадобилась именно я? Я совершенно далека от вашего мира. Я не знаю, как быть натурщицей.

– О, это ведь совсем не сложно, – улыбнулась миссис Деверелл, – гораздо легче, чем эти ваши шляпки.  И отчего вдруг такие вопросы? Вы не видели себя в зеркале? Наверное, у такой красавицы нет отбоя от женихов, – старушка улыбнулась, ожидая ответа, но, поскольку Элизабет промолчала, вернулась к своей излюбленной теме, – да вы даже представить себе не можете, что мой сын – в буквальном смысле слова революционер в мире искусства! Вместе с приятелями он создаёт что-то новое, совсем новое!

– Революционер? – удивилась Элизабет, никогда не связывавшая это понятие с эфемерным миром искусства, – как такое возможно?

– Да я сама не совсем понимаю, тем более, не буду утомлять вас подробностями. Они называют себя прерафаэлитами – как я понимаю, возвращаются в искусстве к давним эпохам…  вы увидите их картины, это такие краски! Такая красота! И главное – каждая картина со своей сложной историей, а не просто портреты вельмож – старушка презрительно фыркнула, – Уолтер сейчас работает над картиной «Двенадцатая ночь» – по пьесе нашего великого соотечественника, Уильяма Шекспира. Наверное, вам не знакомо это имя…

– Как же? Вполне знакомо, – вновь ответила Элизабет, – я буду позировать для этой картины?

– Да, – закивала старушка, – как же хорошо, что вы знаете! Мой сын увидел в вас Виолу. Он очень любит Шекспира, мой Уолтер. Шекспир – это так по-прерафаэлитски! Я уверена, вы сразу войдёте в образ. Кстати, забыла сказать, почасовая оплата гарантирована, о сумме условимся позже, но будьте уверены, мы вас не обидим! Позировать, конечно, надо будет не один день.

– Но как же работа! – воскликнула Элизабет, – хозяйка не допустит моего длительного отсутствия… И родные… Надо с ними поговорить!

– Всегда приходится чем-то жертвовать, – пожала плечами миссис Деверелл, – сколько вам лет, дорогая?

– Девятнадцать.

– В таком возрасте, вы уже вправе сами распоряжаться своей жизнью, – заметила старушка, – с вашей хозяйкой не могу ничем помочь, а вот с родителями, если позволите, встречусь и постараюсь их убедить, если только, – и она внимательно посмотрела в лицо Элизабет, – если только это не способ от меня отделаться. В таком случае, неволить не будем.

Элизабет невольно покраснела.

– Что вы, я вовсе так не думала. Просто я пока как будто до конца не могу поверить вашим словам…  Но я согласна, согласна! – воскликнула Элизабет, неожиданно для себя, – и прошу вас, поговорить с моими родителями. Отец бывает очень суров.

Миссис Деверелл удовлетворённо кивнула головой. Теперь, когда её миссия была выполнена, старушка предвкушала, как обрадуется сын, узнав, что понравившаяся ему девушка согласилась позировать для его картины.

– Что ж, тогда решено. Говорите день и час, когда я смогу нанести вам визит.

Проводив гостью, девушка завершила дела в магазине, погасила лампу у входа – совершенно механически. И только позже, выйдя на Ковент-Гарден, Элизабет осознала, что загадочное предложение может изменить всю её жизнь. Воистину, «пути Господни неисповедимы…» Неужели, миссис Деверелл – ответ на её молитвы?

Ведь она только накануне сравнивала себя с леди из Шалот, обречённой ткать в запертой башне всю жизнь. Каждый день был похож на другой, и ничего не предвещало перемен. Однообразный тяжёлый, но не изматывающий труд, покупки на местном базаре, отдых у домашнего очага с близкими, редкие прогулки с подругами и ухажёрами – серый и тоскливый, но привычный мир – который может в один миг расколоться вдребезги, стоит ей принять предложение миссис Деверелл. Конечно, Элизабет не была так наивна, чтобы думать о мгновенном исполнении всех своих чаяний. Она не питала иллюзий о жизни натурщиц – их не слишком уважали даже в том скромном обществе, в котором она вращалась, а труд их был достаточно утомителен, но всё же… всё же, принятие предложения означало прервать череду одинаковых дней и попробовать нечто совершенно другое, окунуться в неизвестный ей ранее мир. И этот мир казался гораздо ближе к мечтам, чем тот, в котором она прожила все свои девятнадцать лет.

Элизабет шла, не замечая прохожих. Она даже не осознавала, куда направляется, однако, по наитию, двигалась прямо в сторону дома. Снова и снова думала девушка о неведомом мире, с которым ей предстояло познакомиться. У Элизабет не было ни одного знакомого, причастного к искусству. Интересно, какие они – художники, поэты, скульпторы? Похожи ли они хоть чем-нибудь на простых рабочих парней, среди которых она росла? Так ли взбалмошен и непостоянен их нрав? Нет-нет, они, наверное, совсем другие – ведь каждый день они соприкасаются с искусством, а для мечтательницы Элизабет не было более высокой и сложной материи, чем греза. Те, кто сумел запечатлеть грезу – на бумаге, на холсте ли – становился в её глазах чуть ли не волшебниками. И, конечно, художники очень умны… О чём они ведут беседы на своих собраниях – уж явно не о ценах на хлеб и дырках в карманах, которые нужно зашить…