Екатерина Мекачима – Черный ворон (страница 3)
– Что же опять там приключилось? – нахмурился Герман Константинович и развернул кресло от окна, за которым в лучах вечернего солнца сияла Москва. – Надеюсь, стены не рухнули, – усмехнулся он, подвинувшись ближе к стеклянному столу.
– Только первый этаж затопило, – виновато улыбаясь, ответила секретарша.
– Который раз уже, – устало вздохнул Герман Константинович. – Прям проклятие какое-то. Не хочет, Вера Викторовна, меня столица отпускать, не хочет…
– Вы ответите? – вежливо уточнила Вера Викторовна.
– Конечно, – кивнул Герман Константинович, и Вера Викторовна скрылась в дверях.
Герман Константинович поднял трубку: бригадир, извиняясь, уверял, что просто прорвало трубу. Опять. Такое бывает, да. Трубы клали качественные, рабочие – профессионалы, но реставрация старинного имения куда сложнее и дороже строительства нового дома, и потому могут возникать непредвиденные обстоятельства. Нужно еще немного средств, и все будет исполнено по первому классу. Больше такого не повторится.
Герман Константинович положил телефон и вновь посмотрел в окно: столица сверкала окнами многоэтажек. Ослепительно сияла Москва-Сити, отражая в гранях небоскребов медное закатное небо; у башен текла Москва-река, а по Третьему транспортному шел поток машин – он никогда не останавливался.
Вечная суета.
С каждым годом Москва становилась все безумнее и быстрее, и с каждым годом ему все сильнее хотелось тишины. И как же хорошо, что он наконец-то решился оставить город! Тем более что с современными технологиями можно вести дела из любой точки мира, не говоря уже о Подмосковье. А квартиру в Итальянском квартале – сдать.
Герман Константинович отвернулся от окна и окинул взглядом офис – просторное светлое помещение в стиле дорогого минимализма. Панорамное окно во всю стену. Каждая деталь продумана, ничего лишнего. Шикарная простота. Сколько лет труда потребовалось, чтобы достичь заветной цели – построить империю. Но… того знаменательного дня, о котором грезилось в юношестве, так и не было. Бизнес строился долго, постепенно, и вот – он владелец контрольного пакета акций, непотопляемый титан. Но почему в душе нет ничего, кроме непосильной усталости? Может, потому что у него нет ничего, кроме империи? Да он никогда и не хотел впускать кого-то в свою жизнь: семья всегда виделась обузой, невыгодным активом. Или, может, это старость? Хотя рановато: полвека только недавно разменял. Вон Фирстов, имея пятерых внуков, в свои шестьдесят с азартом запускает новый проект, а Беляев, не скованный бременем семьи, уже в пятьдесят мечтает уехать в село. Герман Константинович невольно усмехнулся своим мыслям.
– Село так село, – сказал он самому себе и поднялся.
День выдался тяжелым: встреча с инвесторами, собрание директоров, совещание с юристами, да еще и в Воронове вновь труба прорвалась. Прямо напасть какая-то с этим имением. Может, действительно, стоило строить новый дом? А то романтики захотелось, старины…
Герман Константинович подошел к зеркалу, украшавшему стену напротив окна: на него смотрел высокий подтянутый джентльмен в костюме, выглядящий моложе своих лет. Уложенные назад темные волосы, лицо идеально выбрито. Зеленые глаза смотрят холодно и прямо. Тонкие губы и профиль аристократа.
Беляев кивнул своему отражению: природа не обделила его и внешностью, это он понимал. И порой пользовался этим, особенно когда дело касалось партнеров противоположного пола, и сделки тогда получались куда более выгодными. Но угрызений совести не чувствовал никогда. Жизнь – тот же бизнес, где все ищут выгоду, борются за место под солнцем и пытаются удержать активы как можно дольше. Сильные выигрывают, а слабые остаются за бортом. Естественный отбор, ничего личного.
Поправив пиджак, Беляев покинул офис.
Несмотря на вечер, солнце еще слепило, и душное марево дрожало над асфальтом. Город гудел, как огромный улей, дышал жаром и утопал в смоге. Черный глянцевый автомобиль остановился перед зеркальной башней. Шофер в строгом костюме вышел из машины и любезно отворил дверь перед Германом Константиновичем.
Внутри «Порше» работал кондиционер, пахло морским бризом и дышалось куда легче. «Может, не в Подмосковье, а на море?» – размышлял Герман Константинович, смотря, как мир за тонированными стеклами приходит в движение. Сочи? Ялта? В Крыму потрясающий целебный воздух, говорят, даже от туберкулеза излечивает, и климат там куда лучше. И на что сдалось это имение, Вороново…
Машина остановилась: пробка. Судя по навигатору, минут на тридцать, сказал шофер.
– Ничего, скоро вы будете жить в раю, – улыбнулся в зеркало заднего вида водитель – полноватый добродушный мужичок. – Была бы моя воля, я бы тоже покинул город.
– И куда бы ты поехал, Степан? – спросил Герман Константинович.
– Куда-нибудь к морю, – мечтательно ответил шофер, и машина сдвинулась еще на метр. – Может быть, в Краснодарский край…
– А что тебе мешает уехать сейчас?
– Как что, Герман Константинович? – усмехнулся Степан. – У меня жена, дети, ипотека…
– Жена, дети, ипотека, – повторил Беляев. Сколько раз он слышал подобное, но сколько раз и встречал людей, которые, не имея и гроша в кармане, сворачивали горы. И как он сам начинал свое дело? Бедным студентом, вынужденным торговать на рынке в девяностых… – А если я заплачу твою ипотеку, дам денег на переезд – поедешь? – спросил он. – Прямо сейчас?
Степан оторопело посмотрел на Германа Константиновича.
– Да вы что, это такие деньги, я не могу себе позволить взять их у вас…
Герман Константинович отвернулся к окну. Они все такие: мечтают только на словах. А как до дела, так даже денег взять не могут. Совесть? Нет, страх. Страх что-либо изменить, страх сделать решающий шаг и взять ответственность за этот шаг на себя.
Между машинами ходили попрошайки и мыли окна: цыганята, калеки, алкаши, как и в начале девяностых, предлагали свои услуги. Вернее, окна-то они особо и не мыли – им были нужны деньги. Как, впрочем, и всем в этом грешном мире.
Какая-то бабка принялась усердно тереть тряпкой окно машины прямо перед глазами Германа Константиновича. Крючковатые пальцы, будто птичьи лапы; сама – в черном платье, на голове – спутанный колтун седых волос.
– Давайте я проеду немного или просигналю карге, чтобы отошла? – предложил Степан.
– Не стоит, – покачал головой Герман Константинович и опустил стекло. Старуха прекратила мыть и впилась в Беляева острыми черными, будто без зрачков, глазами.
– Что нужно? – спросил Герман Константинович. – Деньги?
– Глупый ты, только о деньгах думаешь, – прохрипела старуха. – Спасай свою душу, пока не поздно.
– Что?
– Ничего, – поморщилась она. – Это не ты в Вороново едешь, а оно тебя, бездушного, зовет, понимаешь? Тьма не дремлет, и ей нужен тот, у кого нет души. Но не справишься ты с тьмою, не справишься… Остановись, пока не поздно, ведь не воротишься – не отпущу я тебя, барин. Не впускай в наш мир еще бо́льшего мрака, тут и так его достаточно…
Медное солнце отразилось в стекле автомобиля, осветило серую истлевшую кожу, покрытую рытвинами и струпьями, на которых засохли темные слезы. Черные, без зрачков, очи походили на маленькие зеркала; острый нос, черные уста да птичий профиль… Точно мертвая птица.
– Я могу, будто на свадьбе, остановить твою машину, но остановить тебя я не в силах. Только ты сам можешь остановить себя, – старуха наклонила голову набок. Черные глаза пленили, сводили с ума… Птица расправила крылья, и в мире настала тьма, сквозь которую бликами пробивались лучи вечернего солнца.
– Отойди, окаянная, а то выйду и три шкуры сдеру! – резкий голос развеял дурман, и Герман Константинович открыл глаза: морщинистая старуха, глядя на него в открытое окно, криво улыбалась. В ее костлявой руке был кошелек бизнесмена.
Степан сердито смотрел в зеркало заднего вида: тронуться не позволяла пробка.
– Это я возьму в качестве платы за твою жизнь, – усмехнулась бабка, не сводя с Беляева пристального взора. – Коли с того света вернуться захочешь, вознице тридцать монет с той Стороны дашь, и он тебя провезет, – сказав это, старуха отошла от машины и растворилась в смоге.
Беляев, смотря ей вслед, закрыл окно, и кондиционер заработал сильнее.
– Совсем совесть потеряли, – укоризненно покачал головой Степан, и машина наконец тронулась. – Может, обратиться в полицию? В машине установлены камеры наблюдения, сумасшедшую найдут.
– Не стоит тратить время: у меня в кошельке ничего, кроме визиток, – Герман посмотрел на шофера. – Карточки я давно ношу отдельно.
– И это верно, с карточками, Герман Константинович. Но в полицию я вам все же советую обратиться. И зачем вы только открыли окно?
Беляев не ответил, и дальнейшие попытки Степана вернуться к этой теме пресекал молчанием.
– Приезжай часа через два, не раньше, – распорядился Герман Константинович, когда Степан остановил автомобиль у ресторана в центре столицы.
Водитель кивнул, вышел из машины и отворил дверь перед Беляевым.
– Как дела, старик? – поднялся Морозов, приветствуя Германа Константиновича. – Еще не перебрался в свою глушь?
– Как видишь, – ответил Беляев, садясь напротив за стол. – Да и какая глушь – всего лишь сто километров от Москвы.
Официант принес Герману Константиновичу меню.
Почти стемнело, и столица за высокими арочными окнами уже полнилась огнями. Изысканные люстры на манер конца девятнадцатого века, дорогая мебель в стиле модерн и вышколенные, с почтенными улыбками, официанты во фраках. Высокая, в два этажа, стена с алыми портьерами. Традиционный пятничный ужин в компании Морозова и Свечникова – когда-то таких же бедных студентов, сумевших покорить этот мир и теперь сидевших в одном из самых дорогих ресторанов столицы. Если Свечников, увлекшись спортзалом, выглядел подтянуто и моложаво, то Морозов к полтиннику знатно обрюзг и раздобрел.