Екатерина Луганская – Змееносец Ликише (страница 21)

Слова эхом прокатились по библиотеке, будто сами стены, пропитанные болью и предательством, повторили их оглушительным ревом. Это был не просто звук – это был крик всех жертв Аллеля, всех загубленных душ, всех проклятий, что витали в этих стенах.

Воздух стал густым и удушающим, тяжелым от признания, которое переворачивало всё с ног на голову. Ликише почувствовал, как земля уходит из-под ног, не от магии, а от осознания чудовищной правды.

Не думая больше ни о чём, кроме как о бегстве из этого места, пропитанного безумием и болью, он резко развернулся и бросился прочь из библиотеки, оставляя за спиной обезумевшего правителя и груз страшных откровений, которые навсегда изменили его мир.

Опасаясь натворить непоправимое – свернуть тощую шею, на которой болталась безрассудная голова правителя, – Ликише едва помнил, как убрался из того проклятого места, где правда оказалась горше всякой лжи.

Ему, как никогда, захотелось отомстить всем за свои обиды. Спалить дотла всё, что его окружало. Как никогда, ему захотелось повторить историю Аморфа – сделать так, чтобы весь мир познал горечь его сердца.

«Этого не может быть! Это ложь! Злокозненное враньё, вымышленное, чтобы снова отделаться от "второго"! За подобные кощунства святозары должны были казнить правителя! Вынести это дело на суд… Но всё, что случилось, – никому не было дела до одинокой женщины в тёмных чертогах дворца! Значит, я незаконнорожденный. Я не корсей. Я – ничто! Я проклинаю эту семью! Проклинаю эту кровь!»

Ликише бродил по золотой лужайке, не чувствуя ни солнца, ни аромата цветов. Он испытывал нещадные муки от собственных мыслей. Они, словно тени прошлого, рвали его изведённую душу на части.

Теперь-то всё стало более чем ясно! Почему его с такой брезгливостью оттолкнули от себя, причисляя к порождению тьмы, нанося кровавые полосы хлыстом. Бедный парень всегда считал, что причина в старшем брате Лютосе… но, как оказалось, тайна его рождения была сокрыта в тех самых тёмных чертогах, о которых он даже не подозревал.

Он остановился, глядя на свои руки – руки, в которых текла та самая кровь. Кровь обмана, предательства и безумия. И впервые за долгие годы он почувствовал себя не изгоем, а оружием. Оружием, которое вот-вот выстрелит в тех, кто его создал.

«Незаконнорожденный».

Слово жгло изнутри, как раскалённое железо. Калейдоскоп видений – женщины, сидящей на сыром полу в ржавых цепях, – сводил с ума. Казалось, каждая клетка его тела кричала, требовала отмщения. Корсей резким, почти яростным движением стащил с себя разорванный кафтан, швырнув его на землю. Он обнажил грудь, иссечённую кровавыми полосами от когтей правителя.

– Ликише! – послышался сзади тревожный, знакомый голос святозара. – Что с тобой?! Что случилось?!

Но парень не обернулся. Его плечи напряглись, а голова склонилась неестественным образом. Когда он заговорил, его голос был чужим – низким, с хриплой, змеиной шипящей нотой, словно из его горла вырывалась не человеческая речь, а ядовитое предупреждение.

– У-би-рай-те-есь… все… вон! – слова выходили прерывисто, с противным свистом. Его челюсть двигалась странно, а изо рта на мгновение мелькнул раздвоенный язык, бледный и быстрый, как молния. – Не… по-од-хо-ди… ко мне!

Он медленно повернулся к святозару. Его глаза, обычно ясные, теперь были сужены в вертикальные зрачки, полые и блестящие, как у рептилии. В них не было ничего от прежнего Ликише – лишь холодная, древняя ярость и обещание боли. Воздух вокруг него заколебался, наполнившись запахом озона и сухой пустынной пыли.

– Ликише, мальчик мой, – голос Улема дрожал, но в нём не было страха, лишь отчаянная попытка достучаться. – Скажи, дай мне помочь тебе. Кто с тобой это сделал?

Но он уже видел. Охваченный дикой яростью, Ликише преображался на глазах. Его кожа покрылась тёмными, переливающимися чешуйками. Татуировки на его теле в виде древних иероглифов пришли в движение – они стали вращаться по оси, а затем поползли, меняя своё местоположение, слагаясь в новые, зловещие слова и целые предложения на забытом языке. В воздухе запахло серой и озоном, тяжёлым и удушающим.

Прикрыв рукой нос, святозар не отступал. Жуткий, шипящий голос корсея вгонял его в ледяной ужас. Пугала одна мысль: сейчас явится тот, кого страшится вся Элида, и Змееносцу придётся сразиться со святозарами – теми, кого он когда-то считал семьёй.

Улем из последних сил старался успокоить Ликише, но тот уже не слышал его. Трогательный рассказ, выданный самим сарфином, испепелил всё человеческое, что оставалось в наследнике.

Раньше его боль была иной – физической. На тренировках он ломал кости, рвал кожу, не раз разбивал голову, бился до последнего, нещадно убивал врагов. Годами учился не поддаваться эмоциям и стремился сохранять ясный ум в любой ситуации. Но с сердцем бороться Ликише не привык.

Стойкий характер Ликише всегда удивлял не только Улема, но и самого Аморфа. Однако то, что происходило сейчас на его глазах, не шло ни в какое сравнение ни с чем на свете. Это было рождение бури. Падение последней преграды. И святозар, видевший многое, понимал – сейчас решается не просто судьба мальчика, а судьба всего мира.

– Шс-с-с-с-с-с-шс-с-с-шс-с-с! Я слышу её голос! Она зовёт на помощь! – среди шипящих, змеиных звуков прорвался человеческий, полный отчаяния голос Ликише.

Парня бросало во все стороны, будто невидимая сила играла с ним, как с тряпичной куклой. Он бился о землю, содрогался, пытаясь вырваться из невидимых тисков.

– Тёмные чертоги дворца… Она зовёт на помощь! Шс-шс-шс-с-с!

Вдалеке ещё продолжался праздник, звучала музыка и смех, но здесь, на этом укромном краю парка, царила могильная тишина. У выложенной кирпичом тропинки росли белоснежные, почти светящиеся цветы. Где-то вдалеке журчала вода фонтана. Воздух был напоён сладким ароматом молодых медовых деревьев, прославивших Мириду своими пряными яблоками. Это место казалось созданным для тихого счастья, но теперь полное безмолвие вокруг пророчило лишь беду. Казалось, сама природа затаила дыхание в предвкушении ужаса.

– Шс-с-с-шс-с-с-с-с-с-с-с… Я слышу её. – Ликише замер, прислушиваясь к голосу, слышимому лишь ему. Его лицо исказилось от муки. – Прекрати кричать! Немедленно закройся! Почему она так кричит?!

– Ликише, кто кричит? Кто это?! – настойчиво, почти умоляюще, повторял Улем, стараясь пробиться сквозь завесу безумия. – Назови её имя! Дай мне её имя! Имя!

Но Ликише уже не мог терпеть эти пытки. Он не мог вынести эти душераздирающие крики о помощи, которые разрывали его изнутри. Он не понимал, откуда исходит этот дикий, нечеловеческий рёв, но в самой глубине души он знал – это кричала его мать. Он слышал её первый плач, когда он был младенцем, а теперь – этот полный ужаса и боли голос.

Он старался заглушить нестерпимый крик, зажимая уши так сильно, что под ногтями выступила кровь, но всё было безрезультатно. Голоса становились только громче, настойчивее, пронзительнее.

Внезапно его силы иссякли. Он рухнул перед святозаром на колени, его тело содрогалось от рыданий.

– Улем, помоги ей! – воскликнул он, его голос сорвался в надрывном шепоте, полном немыслимой муки. Он схватил святозара за плащ, умоляюще глядя на него залитыми слезами глазами. – Помогите ей! Умоляю!

– Кому? Кому нужна помощь? – голос Улема дрожал, едва вынося происходящее. Его руки, сильные и привыкшие к мечу, теперь с трудом удерживали бьющегося в истерике Ликише. – Кто она? Имя! Назови мне имя!

Но ответа так и не последовало. Нечто другое заставило старого святозара застыть от ужаса. Внезапно всё перед глазами поплыло, закрутилось. Густой, сизый туман, пахнущий озоном и прелыми камнями, сгустился вокруг, заволакивая обоих в леденящую, абсолютно чёрную бездну. Из этой кромешной тьмы, словно из глубины колодца, доносился тот самый женский голос, терзающий Корсея. Улем готов был поклясться, что этот голос был ему знаком. Он слышал его… но где? И, главное, когда ?

Внезапно густой туман расступился, словно разорванный занавес, являя ужасающую картину.

Сырая, промозглая камера. Воздух густой от запаха плесени, мочи и отчаяния. На гнилом полу, в ржавых цепях, сидела юная девушка. Ей вряд ли было больше семнадцати. Её одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Её лицо, бледное и исхудавшее, было искажено гримасой немого ужаса, а бездонные глаза, полные слёз, смотрели в никуда, но её губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, мольбу, которая так и не была услышана:

«Помогите… Ради всего святого… помогите…»

Улем замер. Ледяная волна узнавания прокатилась по его спине. Он видел её. Много лет назад. Мельком, в толпе придворных, или в свите какой-нибудь знатной дамы… Это было так давно. Но он помнил этот взгляд – полный жизни и надежды, который теперь был уничтожен. Он вспомнил, как ее вели за руки через коридоры цитадели, как преступницу. Закованную в тяжедые цепи… И с животом!

И в этот миг он всё понял. Понял цену власти сарфина. Понял источник ярости Ликише. И понял, что тишина дворца хранила в себе такой ужас, перед которым меркли даже битвы с нечистью.

Кровь засохла на некогда безупречном соттане, превратив священный герб в пародию – шестиконечная звезда с лучами-мечами теперь походила на рану. Эти символы должны были вести воинов света… но привели её сюда. В каменный мешок. К нему. Девушка дёрнулась, и жемчужное ожерелье на запястье брызнуло бледным светом – последний намёк на её принадлежность к ордену. Кулон-люпин качнулся, будто пытаясь вырасти сквозь железо… но магия цепей была сильнее. Они впивались в плоть, оставляя синие узоры, словно руки уже начали разлагаться. Тьма шевельнулась. Сначала огонёк. Один. Как уголь, выпавший из адского камина, а потом – тень, шире и чернее самой ночи. Коссей Гадесис. Его ухмылка расползалась по лицу, будто трещина по стеклу. Каждый стон девушки, каждый её вздох казались ему музыкой."А ведь твои святозары думали, что спасут мир…" – он прошествовал сквозь оцепеневших стражников, его плащ волочился по полу, как шкура содранного зверя. Пальцы с перстнями вцепились в прутья клетки.– Но мир – это я."