Екатерина Луганская – Змееносец Ликише (страница 16)
Мысли корсея, метались, натыкаясь на ледяную стену непонимания. Варвары. Как это слово грелось на солнце его предубеждений. Грубые, топорные, высеченные из векового льда и гранита. Длинноволосые исполины с бородами в инее былых зим, с лицами, выточенными суровыми ветрами, и кожей, холодной, как вечная мерзлота. Народ, чья натура была дика и чиста одновременно, словно горный поток. Хранители древних заветов, суеверные и непоколебимо целомудренные – живой укор грехопадной, изнеженной Мириде. Они стояли сейчас здесь, словно призраки, явившиеся из самой глубины ледяных пещер, неуклюжие и тяжёлые в своих меховых доспехах, чуждые здешнему ласковому климату и этой сладкой, притворной игре в политику.
Борейцы были полной противоположностью миридийцев. Даже их шаги звучали иначе – глухо и тяжело, будто утоптанный снег под сапогами, а не легкий, звонкий перестук по полированному мрамору юга.
"Опять этот вонючий мех!" – шипели друг другу служанки, тщетно пытаясь укрыться вуалью от стойкого аромата костров и дикой свежести, что витала вокруг борейцев. "Как они вообще дышат под этим?" – с опаской косились стражники на двойные меховые воротники, плотно обхватывающие северные шеи, словно защищая их от невидимой угрозы. "Хоть бы сняли шапки…" – ворчали придворные, с раздражением наблюдая, как хрустальные подвески на их головных уборах глухо стучат о серебряные кубки, нарушая изящный этикет.
Но больше всего бесила их каменная, ледяная неуязвимость. Пока изнеженные южане изнывали от непривычной духоты даже в тенистых ротондах, укутывались в мягкий драпирующий виссон, но северяне с равнодушным видом расстёгивали свои тяжелые мантии, будто полуденный зной их вовсе не касался.
Трепещущий гул разрезал звенящий хрустальный перезвон – не просто украшений, а словно застывших слезинок самого льда. И в этом звуке, как и во всем облике горного короля Дамана, чувствовалась нечеловеческая мощь. Он был облачен не просто в мех, а в шкуру поверженного монстрега – самого ужасного хищника, чье имя в Мириде боялись произносить вслух даже заклинатели. На его мощном правом плече, лишенном доспеха, красовалась настоящая голова чудовища. Ее клиноподобные клыки, будто навеки вмерзшие в яростный оскал, источали первобытный ужас. Казалось, сама смерть взирала на изнеженных южан сквозь остекленевшие глаза трофея, и даже искусная выделка не смягчила зловещей ауры убитого зверя. Мнительные дамы Мириды, едва замечая этот взгляд, с бледными лицами отворачивались, а иные и вовсе падали в шелковый обморок, не в силах вынести немого рычания, что, казалось, все еще витало вокруг варварского короля.
По незыблемым обычаям севера, следом за мужчинами-воителями, словно тихие, прекрасные призраки, шествовали их женщины. Статные, пленительные, они плыли в изысканных платьях, облегающих гибкие станы. Их красота была отстраненной и величавой, как заснеженные вершины.
Но даже среди этого сияющего, ледяного великолепия царила она – королева Орития. Ее надменный взор, холодный и пронзительный, как полярная звезда в ночи, сразу выделял ее среди прочих горделивых красавиц. Высокая, изысканно-худощавая, с глазами цвета глубинных льдов, она носила на челе артефакт, о котором слагали легенды целые эпохи.
Корона Борея.
Творение всесильных богов, рожденное из пылающего сердца самого повелителя северных ветров. Шептались, что непокорный бог возжелал смертную женщину, альхидского рода, и в знак вечной преданности вырвал из своей груди пылающее сердце, силой воли заставив его застыть в слепящем великолепии. Теперь это божественное сердце сверкало на челе Оритии, безмолвно напоминая всему миру, что даже бессмертные не властны над любовью и склоняются перед ее чарами. Артефакт веками носили лишь избранные – наследницы божественной крови и королевы ледяного края. Его магия изумляла ученых, но его красота поражала куда сильнее.
Украшение, высеченное из цельного, абсолютно прозрачного кристалла, источало изнутри белесое, пульсирующее сияние. Оно было похоже на лунную радугу – редчайшее явление, почти неведомое в засушливых землях Мириды, – заточенную в его глубинах. Холодную, загадочную, недосягаемую для простых смертных. Этот свет озарял лицо Оритии неземным свечением, делая ее не королевой, а живой богиней, сошедшей с заснеженного Олимпа, и от этого зрелища замирало сердце.
Принимая всеобщее восхищение как должную дань, королева Орития с холодным, нескрываемым тщеславием обводила взглядом собравшихся южан. Её пронзительно-синие глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: зависть, вожделение, робость. Везде и всегда она стремилась быть не просто первой – быть единственной. Её тонкий стан, высокая грудь, лебединая шея и струящееся серебряное платье, словно вторая кожа облегающее и подчеркивающее каждое достоинство, сводили с ума. Она стала яблоком раздора: миридийские дамы шептались, шипя от осуждения, а мужчины забыли о приличиях, их взгляды пылали неподдельным желанием заполучить благосклонность ледяной королевы.
И этот всеобщий гипноз ослепил ненавистью разум Фрийи. Ревность, едкая и удушающая, поднималась в ней черным дымом. Её собственное самолюбие, и без того уязвленное присутствием этих варваров, было растоптано в пыль. Привилегия быть первой красавицей, центром всеобщего внимания, была грубо отнята. В её душе, затмевая всё, бушевала уже не досада, а непримиримая, ядовитая ненависть.
Царственная чета – Орития и её грозный супруг Даман – гордой, неспешной поступью приближалась к регенту и Фрийи. Их аура непокоренной мощи заставляла толпу инстинктивно расступаться. Казалось, вот-вот произойдет главное церемониальное приветствие… но нет. Не доходя нескольких шагов, они как по незримому сигналу медленно и торжественно расступились, образовав живой коридор. Они были лишь величественным прологом, свитой, открывающей дорогу той, ради кого, в сущности, и затевался весь этот невероятный союз.
Многие южане, сгоравшие от любопытства, уже испытали лёгкое разочарование, решив, что королева – и есть главная диковинка. Но теперь замерли в новом ожидании. И тогда появилась она.
Ликише, как и все мужчины в зале, застыл, но не от восхищения, а от… недоумения. Наследница северных земель, Хиона Авилонская, была не тем, чего он ожидал.
Нельзя было сказать, что она была красавицей. Её невыразительная внешность тот же час породила волну сдержанных насмешек и разочарованного шепота. Круглое, бледное, почти лунное личико, слишком острый подбородок и непропорционально огромные, зеленые глаза – всё это намекало скорее на незрелость и болезненность, чем на царственную красоту. Её золотистые, скромно уложенные локоны спадали прямым потоком до самого пояса, и лишь сияющие заколки, вплетенные в них, пытались придать наряду хоть какую-то значимость.
Во всём её образе, пожалуй, единственное, что по-настоящему бросалось в глаза – это тяжелая, роскошная накидка из белого песца, которая забавно, почти гротескно свисала с её тонюсеньких, почти детских плеч, скрывая все прелести тела и подчеркивая лишь болезненную худобу. Никакой искорки в огромных глазах, ни единой изюминки во внешности – ничего такого, что заставило бы выделить её даже среди свиты статных северных дев. Она была блеклым пятном рядом с ослепительной Оритией, живым воплощением вопроса, витавшего в воздухе: ради чего всё это? И для Ликише этот вопрос прозвучал в его голове с новой, тревожной силой. Если не ради красоты, то что же заставило его родителей пойти на этот союз? Ответ сулил быть куда страшнее и опаснее.
Принимая всеобщее восхищение как должную дань, королева Орития с холодным, нескрываемым тщеславием обводила взглядом собравшихся южан. Её пронзительно-синие глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: зависть, вожделение, робость. Везде и всегда она стремилась быть не просто первой – быть единственной. Её тонкий стан, высокая грудь, лебединая шея и струящееся серебряное платье, словно вторая кожа облегающее и подчеркивающее каждое достоинство, сводили с ума. Она стала яблоком раздора: миридийские дамы шептались за веерами, шипя от осуждения, а мужчины забыли о приличиях, их взгляды пылали неподдельным желанием заполучить благосклонность ледяной королевы.
И этот всеобщий гипноз ослепил ненавистью разум Фрийи. Ревность, едкая и удушающая, поднималась в ней черным дымом. Её собственное самолюбие, и без того уязвленное присутствием этих варваров, было растоптано в пыль. Привилегия быть первой красавицей, центром всеобщего внимания, была грубо отнята. В её душе, затмевая всё, бушевала уже не досада, а непримиримая, ядовитая ненависть.
Царственная чета – Орития и её грозный супруг Даман – гордой, неспешной поступью приближалась к регенту и Фрийи. Их аура непокоренной мощи заставляла толпу инстинктивно расступаться. Казалось, вот-вот произойдет главное церемониальное приветствие… но нет. Не доходя нескольких шагов, они как по незримому сигналу медленно и торжественно расступились, образовав живой коридор. Они были лишь величественным прологом, свитой, открывающей дорогу той, ради кого, в сущности, и затевался весь этот невероятный союз.
Многие южане, сгоравшие от любопытства, уже испытали лёгкое разочарование, решив, что королева – и есть главная диковинка. Но теперь замерли в новом ожидании. И тогда появилась она.