Екатерина Луганская – Змееносец Ликише (страница 17)
Ликише, как и все мужчины в зале, застыл, но не от восхищения, а от… недоумения. Наследница северных земель, Хиона Авилонская, была не тем, чего он ожидал.
Нельзя было сказать, что она была красавицей. Её невыразительная внешность тот же час породила волну сдержанных насмешек и разочарованного шепота. Круглое, бледное, почти лунное личико, слишком острый подбородок и непропорционально огромные, светлые глаза – всё это намекало скорее на незрелость и болезненность, чем на царственную красоту. Её золотистые, скромно уложенные локоны спадали прямым потоком до самого пояса, и лишь сияющие заколки, вплетенные в них, пытались придать наряду хоть какую-то значимость.
Во всём её образе, пожалуй, единственное, что по-настоящему бросалось в глаза – это тяжелая, роскошная накидка из белого песца, которая забавно, почти гротескно свисала с её тонюсеньких, почти детских плеч, скрывая все прелести тела и подчеркивая лишь болезненную худобу. Никакой искорки в огромных глазах, ни единой изюминки во внешности – ничего такого, что заставило бы выделить её даже среди свиты статных северных дев. Она была блеклым пятном рядом с ослепительной Оритией, живым воплощением вопроса, витавшего в воздухе: ради чего всё это? И для Ликише этот вопрос прозвучал в его голове с новой, тревожной силой. Если не ради красоты, то что же заставило его родителей пойти на этот союз? Ответ сулил быть куда страшнее и опаснее.
Ликише, оставаясь в тени колоннады, внимательно следил за этим смехотворным спектаклем. Каждое движение, каждый взгляд казались отрепетированными до мельчайшей, приторной сладости. Даман с преувеличенной сердечностью пожимал руку регенту, его могучая ладонь почти полностью поглощала изнеженные пальцы южанина. Госпожа Фрийя, с лицом, застывшим в маске радушия, оживлённо приветствовала леди Оритию и принцессу севера – Хиону. Её улыбка была натянутой, будто кожура на перезревшем фрукте, готовая лопнуть в любой миг, обнажив гнилую сердцевину.
Принимая драгоценные дары от севера – тяжелые ларцы, из-под крышек которых слепили глаза самоцветы, – близкие прислужники коссеи едва могли скрыть жадный блеск в глазах. Они заглядывали в глубокие сундуки, набитые золотом и магическими артефактами, словно торгаши на рынке, а не правящая династия на историческом событии.
– Безумцы, – тихо, одними губами, прошептал Ликише, скривив лицо в маске отвращения. – Готовы продать собственную честь, лишь бы ухватиться за ниточку влияния даже над этим диким краем. Падальщики.
Логика планов его отца и матери выстраивалась в его голове в ясную и пугающую картину. Дружба двух народов, веками деливших мир стеной льда и недоверия, не могла быть случайной. И не посчитать этот судьбоносный союз преддверием великой бури, а то и конца света, было бы преступной глупостью. Этот безжалостный мир, каким он его знал, неумолимо катился к пропасти, и у него, Ликише, скоро не останется выбора. Ему грозило сложное, мучительное перерождение – из наблюдателя в участника, из принца – в пешку или, того хуже, в оружие.
А в центре залы, под пышной аркой из цветущей глицинии, чьи душистые сиреневые гроздья нежно касались их плеч, уже стояли они – жертвы этого спектакля. Совсем ещё юная северянка, принцесса Хиона Авилонская, бледная как лунный свет, и Лютос Великолепный, его брат. Через минуту, после воодушевлённой и пустой речи самодержцев, молодые осчастливили гостей скромным, холодным поцелуем, безжизненным и церемонным, уверяя всех в мире и согласии друг с другом.
Как по команде, все гости покорно склонились в низком поклоне перед женихом и невестой. Всё было бы прекрасно, идеально, если бы не та ледяная волна принужденной радости, что исходила от многих «гостей». Атмосфера была пропитана ядом зависти и страха, словно в спину каждому воткнули невидимый кол. Ликише чувствовал это кожей.
Завистливые взгляды городских управителей и глав альянса, судей, визирей и представителей малых городов – все они пылали скрытой яростью. Состоятельные купцы и представители родовых семей, чьи дочери ещё вчера мечтали занять место рядом с сарфином, с трудом сдерживали гримасы недовольства. Эта всепоглощающая жажда власти свела с ума всех, превратив торжество в гигантскую арену тихой, но ожесточенной войны. И было очевидно – брак этот не положил конец распрям. Он лишь стал первой искрой в бочке с порохом.
Неожиданно для себя самого Корсей поймал на своем лице ту же мерзкую, натянутую ухмылку, что и у всех этих скверных людей. Его пальцы сжали тонкую ножку хрустального бокала с шипучим вином, а губы растянулись в безжизненной, дежурной улыбке – точной копии тех, что он с таким отвращением наблюдал вокруг. Этот автоматический жест, эта готовность надеть маску оказались страшнее осознанной ненависти. Он стал частью этого фарса.
С отвращением к собственной слабости, Ликише нарочно разжал пальцы. Хрупкий бокал с звоном разбился о полированный мрамор пола, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков и алых брызг. Жест был ребяческим, но он достиг цели – острая физическая неловкость на миг перекрыла душевный гнет, отвлекла от угрюмых мыслей.
– А кто будет это всё убирать? – послышался до боли знакомый, неторопливый и чуть хрипловатый голос.
Ликише обернулся и узнал грузную, но все еще мощную фигуру давнего вольноотпущенного святозара – Улема. Старый воин, когда-то носивший доспехи, а теперь облаченный в простые, но добротные одежды управителя, стоял, подперев рукой щетинистый подбородок, и смотрел на лужу вина с видом опытного домоправителя, видевшего и не такое.
Глубоко в душе, в самой ее сокровенной глубине, Ликише с болезненной остротой обрадовался. Здесь, в этом наигранном театре масок, Улем был единственной живой, не притворной душой, осколком настоящего мира из его детства. Но снаружи он остался все таким же глубоко спокойным, почти ледяным. Лишь тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, дрогнула в уголках его губ.
– Найдешь кого-нибудь из прислуги, – равнодушно бросил Ликише, отряхивая рукав. – Или сделаешь это сам. Разве не в твоих обязанностях следить за порядком?
Он знал, что это неправда, и Улем знал это. Но это был их старый, привычный ритуал – игра в превосходство, за которой скрывалось давнее, молчаливое понимание.
– Для такого случая верну всё обратно, – едва заметно уголки губ Улема дрогнули.
Воздух вокруг осколков зарядился густым мерцанием. Хрустальные обломки, будто повинуясь незримой воле, всплыли и собрались в идеальный сосуд, что секунду назад был в руках у Ликише. Алые брызги вина оторвались от мрамора, свернулись в изящную спираль и бесшумно наполнили восстановленный бокал до краёв. Он медленно подплыл к руке корсея.
– Ну, если этот напиток оказался таким же кислым, как твоё лицо, то я тоже не стал бы его пить, – Улем хрипловато усмехнулся. – В воздухе я уловил едва слышимый аромат серы, сразу догадался, что ты прибыл сюда. Сам прибыл или кто-то надоумил?
Ликише промолчал, отводя взгляд в сторону разодетой толпы. Спустя тяжёлую минуту тишины, он выдавил: – Мне просто омерзителен этот цирк. – Он сделал глоток из восстановленного бокала, будто пытаясь смыть с языка привкус лжи. – Я чего-то не знаю?
– Да, – глубоко вздохнул святозар, с тоской глядя в сторону самодержцев, беспечно болтающих с северянами. – Эту помолвку держали в тайне до последнего. Я полагаю, всё ради наследника. Будущего наследника. Иначе последователи покойного Сихея, эта гордая шайка, что самовольно зовётся сихийцами, местные приверженцы Змееносца… они бы растерзали наших гостей ещё у подножия Илиона. Многие в народе ждут твоего восхождения и уповают на это. И планы иных вельмож рухнули враз, как только весть о будущем наследнике грянула сегодня утром на улицах Мириды.
Слова святозара поразили Ликише, как удар в солнечное сплетение. Он знал, что отец с матерью пойдут на любую уловку, чтобы удержать трон, но такого… Он не ожидал подобного циничного поворота.
– Согласен. Новости не из приятных, – его голос звучал ровно, но едва приподнятая бровь выдавала бурю непомерного возмущения. – Я многое пропустил. А если бы и застал – вряд ли выжил. Всё стало ещё сложнее. – Он бросил взгляд на бледную Хиону. – Они что, решили скреститься с борейцами? С теми, кто предел род Альхидский и ушёл в изгнание в поисках «лучшей жизни»? И теперь эти изгнанники внезапно вернулись, да ещё и с короной? Ты думаешь, это… знамение? Словно страницы триптиха Даория оживают наяву.
В его словах прозвучал не просто вопрос, а глубокая тревога, будто он увидел зловещий узор, складывающийся из разрозненных событий.
– Именно так, – тяжело вздохнул старый святозар Улем, и в его глазах отразилась многовековая усталость. – Говорят, проклятие Ириля не легло на кланы бореев. Их дети до сих пор рождаются с даром, сильными магами. Все это время твой отец цеплялся за тебя. Кричал на советах, будто ещё может зачать наследника-мага от какой-нибудь наложницы… но ни одна так и не понесла от этого альхида. Весь род Асхаев-Дан тайно молился на тебя, но эти нечестивцы превзошли сами себя. Пригласили северных дикарей, принимают их как почётных гостей, а тебя… тебя освистали у ворот. Более чем странно.
– Но Мирида и так полна магов, – не сдавался Ликише, хотя в его голосе уже звучала трещина. – Да и остатки Дома Невест всё ещё живы. Они кочуют по нищим улицам, сражаясь за плесневелый хлеб. Дочерени Сихея и Изимата… они как тени былого. Скитаются, принимают участие в уличных драках, словно простые наёмницы.