Екатерина Луганская – Змееносец Ликише (страница 12)

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Ликише с открытым удивлением наблюдал, как словно стая хищников, покорно склонивших головы перед вожаком, альхиды и воины замерли в ожидании. Их воля была сломлена в мгновение ока.

И тогда последнее слово старого повелителя было обращено не к сыну-тирану, а к нему.

– «И род твой Альхидский…» – голос сарфина, низкий и проникновенный, эхом разнесся по залу, наполняя пространство древней силой. – «…Гиея полна Элла. Под ладонями пекучими Гиея жил ирильский. Язычи умолк навечно…»

Это были строки из древней песни, известной лишь немногим. Испытание. Вызов.

Ликише не дрогнул. Его голос, чистый и твёрдый, подхватил следующую строку, завершив стих:

– «…Язычими чёрными славою завелся. Умолк Гиея славленый и род наш Альхидский».

– Да. И род наш альхидский, – сарфин произнёс это в полный голос, и его пытливый взор впился в Ликише, будто пытаясь проникнуть в самую душу. Старик медленно поднялся с трона, его слабость куда-то исчезла, уступив место былой проницательности. – Ты исчезал из дворца, чтобы учиться у Змееносца?

Он сделал шаг вперёд, и его глаза сузились.

– Твоя магия сокрушительна, величественна… а я поддался дешёвому трюку с похищением. – В его голосе зазвучала горькая догадка, смешанная с ужасом. – По твоему взгляду я вижу мои худшие опасения. Это всё… было подстроено? Всё?

Ликише поймал тяжёлый, отягощённый догадкой взгляд правителя и понял – игра раскрыта. Идти дальше по плану наставника было не просто глупо, это было самоубийственно. Старый сарфин не зря процитировал строки из античной поэмы «Гиея – лжец». Это был не просто намёк – это был публичный приговор, вынесенный тому, кто стоял перед ним.

Какие-либо пояснения были излишни. Оправдываться – значило унижаться. Падать к ногам и слёзно просить прощения, как это с визгом делал сейчас его «отец», коссей Гадесис, вцепившийся в край мантии повелителя, – для Ликише это равнялось последнему, уязвлённому бесчестью.

Но сегодня в душе юноши, сквозь ярость и холодную решимость, впервые закрался едкий вопрос: а есть ли в нём что-то общее с этим жалким, ползающим человеком? Или тот господин в синем, обречённый теперь на казнь, говорил правду? Правду о его крови, его происхождении, его настоящем отце.

Он наблюдал, как Гадесис, этот тиран-трус, вьётся у ног старика, бормоча что-то несвязное о преданности, о клевете, о любви. И это зрелище вызывало в Ликише не жалость, а горькое, пожирающее отвращение. Если в его жилах течёт хоть капля этой крови – он выжжет её калёным железом.

В этом мгновении всё перевернулось. Вопрос был уже не в том, как обмануть сарфина. Вопрос был в том, кто он сам. И ответ был не за Гадесисом, ползающим в пыли. Ответ был в нём – в его магии, в его гневе, в его воле. Ответ был в том Змееносце, что проснулся в его крови и требовал своего.

И его молчание перед сарфином было красноречивее любых клятв. Это было молчание иного закона – закона силы, который он теперь был намерен диктовать сам.

– От тебя несёт серой. Распространяешь яд. – Голос сарфина был тихим, но каждое слово падало, как отточенный клинок. Его лицо перекосилось от отвращения, но он владел собой, сохраняя в зале мёртвую, гробовую тишину. – Ты немедленно уедешь отсюда.

– Как это?! Куда же я поеду? – Новость о ссылке потрясла не только Ликише. Шёпот ужаса прокатился по залу. Изгнание из Мириды было хуже тюрьмы – это была духовная смерть.

– Ты получил, что хотел? – сарфин не повышал тона, но его спокойствие было страшнее крика. – Видишь, к чему это привело? Кто лишится тёплого дома, а кто и жизни. Ты этого хотел?

– Нет. Не хотел. – Ответ Ликише прозвучал тихо, но твёрдо. В его глазах читалось не раскаяние, а осознание цены.

– А кто тебя надоумил? Кто смеет учить тебя магии? – Никто. – Снова лжёшь. – Я не лгу! – вспыхнул юноша, но тут же сжал кулаки, сдерживая ярость.

– Вон отсюда! – голос старика внезапно загремел, заставляя всех вздрогнуть. – Убирайся как можно дальше и сиди, пока тебя не призовут к служению!

– Но… – Вон отсюда! Беги! Беги в Ириль!

– Ирильцы не похожи на людей, они живут племенами! – отчаяние зазвучало в голосе Ликише. – Больше похожи на древних, нежели на цивильных людей. Эти варвары разорвут в клочья!

– Мне всё равно, как тебя встретит это отребье! – холодно отрезал сарфин. – Главное, чтобы тебя тут больше не было!

И тогда Ликише выпрямился. Страх ушёл, сменившись внезапным спокойствием. Он посмотрел прямо в глаза повелителю и произнёс то, за что мог поплатиться жизнью:

– Ириль… и ты покинул.

Повисла звенящая тишина. Все ждали взрыва ярости, казни на месте. Но старый правитель не отдался гневу. Он лишь смотрел на внука – и в его взгляде, помимо гнева, читалось нечто иное: усталое понимание, признание горькой истины и, возможно, даже тень уважения. Он сам бежал из Ириля когда-то. И теперь его кровь, его проклятие, его наследие возвращалось туда – в единственное место, где оно могло обрести силу.

– Ты слишком похож на того, кто по глупости своей или от горечи говорит правду. – Голос сарфина звучал устало, почти обречённо. – Может, мы все и одной крови, но ты всё же другой. Не такой, как я и мои дети! Может, Сихей был прав… пора исправить ошибку. Покончить с этим раз и навсегда!

– Нет! – в голосе Ликише зазвенела сталь. Он стоял прямо, не склоняя головы. – Я – Ликише Офиус Асхаев-Дан! Я – альхид и твой внук! Я достоин твоего благословения! А ты пытаешься избавиться от меня! Не смотришь в мою сторону, делаешь вид, будто меня не существует, отсылаешь на край мира!

– Несправедливость судьбы и рухнувшие надежды? – старик усмехнулся, но в усмешке этой была бездна горечи.

– Но ты изгоняешь меня из родного дома?! На кого, как не на тебя, я похож?

– Все земли Элиды – твой дом,… И Ириля тоже. – сарфин сделал шаг вперёд, его глаза вспыхнули. – А пока ты будешь здесь, прислужники Лютоса не выпустят твои внутренности уже сегодня, жалкий ты негодяй! Похоже, та история никогда не закончится. Я пропал окончательно. – Он судорожно выдохнул, задумчиво обходя Ликише, словно рассматривая диковинное и опасное животное.

– История битвы двух братьев? – Ликише не отступил, его слова прозвучали как удар кинжалом. – Как ты оказался на троне, если не владеешь "им"? Почему Офиус тебя не выбрал?

Голос повелителя задрожал от ярости и чего-то ещё – может, страха.

– Ах, ты… ядовитое ты существо. Подлый ты змееныш, притащил сюда скверну, испоганил мой дом! Ты – продолжение моего проклятия! Он почти зашипел, его лицо исказилось. – Твой взгляд… Этот дерзкий взгляд мне уже знаком! Вон отсюда! И жди, пока тебя не призовут к служению!

В его словах уже не было просто приказа. Это было заклинание, попытка изгнать само воспоминание, саму суть того, что стояло перед ним. Он видел в Ликише не внука – а живое напоминание о собственном грехе, о брате, о цене, заплаченной за трон. И единственным спасением для него было бегство – бегство этого мальчика прочь из его жизни.

Да. Ликише тут никому не нужен. Отверженный всеми в детстве, изгоем он остался и сейчас. Разгадывать, почему с ним так поступают, не было ни времени, ни желания. Зная, что будет чему удивляться ещё не раз, он отложил это на «долгое потом». А сейчас ему нужны были силы. Мощь, перед которой эти надменные и бессердечные альхиды опустят головы так же низко, как сегодня перед своим сарфином.

Но месть уже затмила разум старого правителя. Его снова посетила навязчивая идея – убрать с пути заклятого врага, того самого Змея.

– Этот червь всё же потянул свои гадкие щупальца к моей семье, – лепетал он в агонии страха, его лицо перекашивалось от отвращения. – Как же так? Неужели твоя тюрьма… не-е-ет! Октаэдр не простой камешек, оттуда невозможно выйти, если он не… Ах, этот проклятый Змееносец! Ты можешь считать это подарком судьбы, но я считаю это настоящим наказанием! И если ты осмелишься… то мне придётся… если твой треклятый змей разрешит себе… если ты прольёшь хоть одну человеческую кровь… я обязан избавить тебя от твоего «подарка», и не гарантирую сохранить твою никчёмную жизнь, и не стану щадить!

Голос его сорвался, стал хриплым и прерывистым.Он снова обратился к Ликише, и в его взгляде плескалась ненависть, смешанная с суеверным ужасом. Он сделал последнее усилие, чтобы выпрямиться, и его приказ прозвучал как окончательный и бесповоротный.

– Но я же твой…

Брат

– А теперь убирайся, пока тебя не вызовут, как только твои способности сгодятся в деле. Сиди в Ириле и не высовывайся! Святозар Улем будет с тобой до последнего дня, чтобы рассказывать мне обо всём, что там будет происходить. Это моя воля.

Этими словами он не просто изгонял внука. Он приставлял к нему надзирателя, превращая изгнание в пожизненный арест. Любая попытка обрести свободу, любое проявление силы теперь будет немедленно доложено. Старый сарфин, даже изгоняя угрозу, пытался удержать её на цепи.

Вне себя от ярости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, Ликише вырвался из тронного зала. Воздух казался густым и ядовитым, как дым после пожара. Он шёл, не видя ничего перед собой, и в следующее мгновение случайно столкнулся со старшим братом в полумраке кулуаров.

Тем временем Лютос был поглощён собой. Он с отвращением разглядывал чёрные пятна на своём подгоревшем наряде из дамаска, издавая театральные вздохи. Его пальцы беспомощно теребили растрёпанные завитки волос, будто случилось величайшее несчастье.