Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 97)

— Еще бы палку…

Ежи совсем не удивился, увидев подходящую по размеру палку у самого берега, где её еще не так давно совершенно точно не было.

Не было?

Зато теперь есть.

Он смахнул влажноватый мох и решился.

Первый шаг. И тихий всхлип. Мох, еще зеленый — чуть дальше он побелеет, а после покраснеет, побуреет, обзаведется выводком пятен и вышивкой из нитей клюквы — просел, выпуская ледяную темную воду. Сапог влагу выдержит.

Первое время.

Но надолго рассчитывать не след, потому как вода болотная тем и отвратна, что живо выедает все, самые надежные чары.

Ежи шел, изо всех сил заставляя себя не спешить: не хватало еще провалиться, тогда-то ничем он Лилечке не поможет…

Шаг.

И вздох.

И еще… и снова. Оборачиваться не след, но Ежи обернулся, отметивши, что отошел от берега куда дальше, чем следовало бы. И что теперь-то этот берег, и знакомая береза, видится ему мутной размытою полосой.

— Ничего, — сказал он, сглатывая вязкую слюну. — Вернусь… как-нибудь.

Хотел добавить, что по своим следам, но следы эти болото затягивало, будто издеваясь над магом.

— Все равно вернусь, — Ежи тряхнул головой и вцепился обеими руками в посох. — И… если с лесом вышло, может, с тобой договоримся?

…вспомнилось вдруг, что бабушка сказывала про болотника и жен его зеленоволосых, которые так и норовили одна перед другою украситься. Особенно зеркала жаловали.

Зеркал у Ежи не было, а вот…

Он коснулся кафтана.

— Эй, есть тут кто? — голос его разнессы по-над зеленой гладью, вспугнувши козодоя, который вспорхнул да заплакал человеческим голосом. — А кому бусин золотых? Нарядных…

Пуговицы он обрывал одну за другой. И, набравши горсть, кинул на зеленый ковер, где промеж белоцвета проглядывали алые головки сабельника.

…сабельник обыкновенный — трава болотная, которая не просто растет в моховой глади, но зимует в воде, да воды ей надобно сажени две[1], может, меньше чутка…

— Выходите, девицы-красавицы… покажитесь… примите подарочки…

— А будет чем отдариться? — раздался сзади мягкий голосок.

 

…Лилечка была хорошей девочкой.

Во всяком случае старалась. До недавнего времени она и шалить-то не шалила. И после не собиралась. Вот даже есть стала хорошо. Конечно, не так хорошо, как нянюшке хотелось бы. Все-таки в Лилечку никак не лезли пирожки после щец или ушицы, за которой следовала каша пареная, мясные крученики с подливою и расстегайчики.

Расстегайчики еще получалось как-то впихнуть, а пирожки уже не лезли.

Хотя… для пряников место находилось.

Правда, не сразу.

Она вздохнула и покосилась на человека, который её держал, подумав, что, наверное, можно было бы сказать, что держит он Лилечку на редкость неудобно. Через плечо перекинул… как раз, что в той сказке про волшебника-Черноборода, укравшего прекрасную княжну.

Нянюшка так и говорила: через плечо перекинул, оземь ударился и дымом оборотился.

Правда, иногда он оборачивался не дымом, а филином.

Или еще кем.

Но так даже лучше. Разнообразнее.

Правда, человек, что Лилечку нес, оборачиваться не спешил, а знай, шлепал себе по болоту. И её держал крепко. Сразу сказал:

— Будешь дергаться, шею сверну.

Лилечка ему поверила.

Она была очень доверчивым ребенком. А потому лежала тихонько, надеясь лишь, что пряники из живота не вылезут. Что-то подсказывало, что человек этого не одобрит.

И Фиалку.

Фиалка, наверное, тоже понимала, а потому сидела тихо-тихо. Если б не острые её коготки, которыми она пробила платье Лилечки, можно было бы вовсе подумать, что она потерялась.

Лилечка повернула голову налево.

Болото.

И пахнет нехорошо. Не так нехорошо, как от человека, который, наверное, устал, потому что шагал теперь медленне и то и дело останавливался. А потом вовсе взял и стряхнул Лилечку.

Она упала на мох, благо, кочка была высокой и мягкою, что пух.

— Не похожа, — сказал человек, вперившись в Лилечку ясными глазами. — Может, нагуляная?

И за щеку ущипнул.

— Дохлая… вправду недолго тебе осталось. Жаль.

— Почему?

Жалости от него Лилечка не чувствовала, не такой, которой её жалели другие.

— За девку хорошего рода прилично поднять можно, если знать, кому предложить, — человек осклабился. Зубы у него были желтыми, кривыми и некоторых нехватало.

Наверное, надо было бы испугаться и, может, заплакать, но почему-то не выходило.

— Но ничего… папанька твой за тебя, глядишь, тоже грошика не пожалеет. Не пожалеет, как ты думаешь?

— Не пожалеет, — Лилечка точно знала.

А еще поняла вдруг, что этот странный человек её живой не оставит. Нет, пообещает-то папеньке, само собою… может, потому и не убивает сейчас, что ему с папенькою беседовать. А тот клятву стребует… и он поклянется.

Но потом…

— Поглядим, — человек повернулся спиной и буркнул: — Не отставай…

Сразу захотелось отстать, но он, верно, тоже что-то этакое почуял, а потому руки Лилечкины стянул кожаный ремешок, за который её и дернули.

Идти пришлось…

Пришлось.

По болоту ходить тяжко. Ноги проваливаются. Ботиночки промокли. И само болото знай, норовит прихватить влажными губами, будто пробуя Лилечку, примеряясь, как бы её полегче заглотить.

Когти Фиалки впились в кожу.

И Лилечка вздохнула. Бояться нельзя… потом будет, дома уже. Дома под одеялом бояться как-то приятнее, что ли. А теперь идти надобно. И человек-то спешит, а ей вовсе бежать приходится. Она даже упала, но поднялась. И снова упала.

А человек не спешил помогать.

Останавливался, глядел этак, с насмешечкою…

— В твои-то годы я это болото вдоль и поперек исходил, — сказал он как-то, сплюнувши сквозь выбитый зуб.