Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 99)

…отец денег с собою выделил, но Мишанька, здраво рассудив, что в дороге ему много и не понадобится, а если вдруг, то по-за Китежа и векселем возьмут, долг отдал.

Один.

Давний.

Ну, не совсем, чтобы давний, но человек, которому он был должен, начал неудовольствие проявлять, и Мишаньке намекнули, что ежели не рассчитается, то его вынуждены будут попросить из клуба.

Позор.

Вот и… на дорогу осталось, а вот чтобы корабль нанять, то и нет.

— Извините, не желал подслушивать, но вышло так, что вы беседовали громко. И я понял, что у нас с вами одна проблема, — сказал приличного вида господин. И поклонился. Так, легко, как равному. Гурцеев тоже поклоном ответил.

Как равному.

Пусть одежда на господине была и простая, но крой и ткань, из которой её пошили, явствовали, что был человек далеко не беден.

— Мне тоже надобно попасть в этот… простите Боги, Канопень, — сказал он, улыбаясь весьма приветливо.

Выбрит гладко.

Волосы длинные в хвост собрал. Лицо… черты смутно знакомы, но сколь Гурцеев ни пытался, так и не вспомнил, где он видел этого вот господина. Или человека, с ним схожего.

— Князь Радожский, — представился последний, приложив руку к груди. — Береслав Васильвеич…

— Михаил. Гурцеев, — теперь Мишанька поклонился куда как ниже, мысленно прокляв себя за глупость: Радожские род не просто древний… да они же…

…они же все сгинули!

Или нет?

— Много о вас слышал, — почему-то почудилось в этих словах некая… двусмысленность. — Однако… может обсудим наше дело в более подходящем месте?

Подходящим для обсуждения местом новый знакомый, который держался весьма свободно и даже по-приятельски, чем немало Мишаньке льстил, счел таверну «Золотой конь». Место это, располагавшееся в некотором отдалении от торговой площади, обнесенное высоким забором и защищенное пологом, и вправду вполне могло называться приличным даже по столичным меркам.

Здесь было чисто.

Приятно пахло.

И готовили неплохо. Правда, Мишанька несколько засомневался, хватит ли денег, тех, которые остались — надо будет папеньке отписать, пожаловаться, что дорога сложна и он, Мишанька, несколько поиздержался — на годный обед. Но Береслав — помилуйте, какие формальности меж людьми одного возраста и положения, — махнул рукой и сказал:

— Позвольте вас угостить. В честь нашего знакомства.

Мишанька спорить не стал.

И делать вид, что вовсе не голоден. Оценил он и ушицу из белорыбицы, и дичину, запеченную с лисичками. Воловий язык, томленый в печи. Капусту. Яблоки моченые. Да и прочее изобилие, которое появилось на столе.

Береслав вот ел мало, словно нехотя, проявляя немалое воспитание и душевную тонкость.

Сам же наполнил высокие кубки вином.

Тоже весьма неплохим.

— За знакомство, — сказал он.

Мишанька выпил.

Как не выпить?

И за государя-батюшку, которому Береслав приходился близким сродственником, не выпить тоже было никак невозможно. И за процветание Беловодья… и как-то так вышло, что Мишанька сам не заметил, как оказался вот… не то чтобы пьяным. Пьяным магу быть никак неможно. Скорее слегка… утомленным.

А еще печаль душевная нашла выход.

Как не поведать человеку столь понимающему, внимательному, обо всем?

О батюшке, который на Мишаньку гневается, но это потому как ретроград и не понимает, что времена-то изменились, что все-то теперь иначе.

О жене.

Ведьма.

И сбежала.

Или сама, или с другими… и может даже к любовнику. А ведь Мишанька её любил. Да… и драгоценности дарил. Платья… какие он платья заказывал! А она взяла и сбежала.

Разве справедливо?

— Ничуть, — согласился Береслав, отставивши кубок. — И когда, говорите, она уехала? С верховной, стало быть…

— Так… вот… не успел. Думал догнать…

Кольнула мыслишка, что, если бы Мишанька вправду отправился по следу неверной — а он почти уже не сомневался, что бежала его Аглаюшка не сама, но к любовнику — супруги, он бы всенепременно догнал. Но ведь… кто ж вот так сходу отправляется?

И голова после беседы с папенькой болела.

И вообще… дела были, требовавшие Мишанькиного внимания. Как решил, так сразу и отправился. Опоздал.

— А… у тебя? — спросил он, закусывая вино хрустящей рыбкой, которую жарили целиком, в чем-то таком вывалявши, что была эта рыбка острою, пожалуй, даже чересчур.

— И у меня… сбежала.

— Невеста?

— Не знаю пока, — Береслав глянул задумчиво, будто не зная, стоит ли отягощать нового приятеля своими заботами. И вздохнул даже. Мишанька сразу сочувствия исполнился.

Хороший ведь человек.

И чего этим бабам надобно?

— И что случилось? — спросил он, рыбку к себе подтягивая. Хороша… конечно, простонародное кушанье, но и он ныне может позволить себе отступиться от обычного своего образа жизни.

В дороге как-никак. Тут фуа-гра взять негде…

— Не уверен, что сам знаю, — Береслав кривовато усмехнулся и запястье потер, на котором проступила вязь обручальной ленты. — От предков порой престранное наследство получаешь…

Мишанька тоже вздохнул.

Наследство… если и вправду с Аглаей не помирится, то наследства ему не видать. Папенька, пусть и ретроград редкостный, но слово свое держит. А стало быть, вычеркнет Мишаньку из наследного списка, небось, он давно к Осипке приглядывался. Мишаньку же спровадит на границу.

И…

Горько стало.

До того горько, что Мишанька уже сам, без тоста, поднял кубок.

— За успех нашего дела…

— За успех, — Береслав вино лишь пригубил. — Я корабль нанял. Завтра отплываем.

— Я… возмещу, — Мишанька вино допивать не стал. Все же, сколь бы ни был он легкомысленен, но призрак границы, обретший плотность и жизнь, заставлял думать.

— Не стоит. Деньги — это пустое, но… может статься так, что мне понадобится иная помощь.

— Буду рад.

Береслав протянул руку, которую Мишанька пожал с великим удовольствием. А еще подумалось, что если удастся взаправду приятелями стать или паче того оказать услугу, то папенька будет доволен.

И не только он…