Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 59)
– Простите, – в руку Лизаветы скользнуло что-то плоское и округлое, навроде монетки. – Но мне и вправду пора… дела…
– Береги себя, – сказала Лизавета.
А ей улыбнулись, и совсем иначе, светло и ясно: мол, поберегу, несомненно, но и ты тоже…
– Конечно, это не мое дело, – Ангелина Платоновна смотрела вслед неприметному чиновнику, которого просто-напросто быть не могло в этаком чудесном месте, как дворец, неодобрительно и даже с некоторым удивлением. – Однако вы себя недооцениваете. Поверьте, деточка, вы способны составить куда более удачную партию. Конечно, возраст у вас уже не юный, но титул… и расположение к вам ее императорского величества…
– Ты совершенно права, – Вольтеровский переложил трость в другую руку. – Это не твое дело.
– Но девочка совершает ошибку!
– Это ее ошибка.
– Ваши родители…
– Я сирота, – Лизавета закрыла глаза, успокаиваясь. А кругляш в ладони нагрелся. – И это не ошибка…
Тем более что она еще не согласилась.
Пока.
Свяга не слушала человека, который что-то говорил, должно быть, важное или даже, может быть, интересное. Иногда он трогал свягу за рукав, силясь обратить внимание, и тогда она кивала и улыбалась.
С людьми это помогало.
Если кивать. И улыбаться.
Человек улыбался в ответ и продолжал говорить.
Мужчина.
А с ним три женщины. Одна постарше. Ее лицо темно, как и волосы, а душа смятенна, а вот две другие светятся. И мужчина тоже. И смотрит на дочерей с любовью. Сказать ему, что в них нет его крови? Похожая, да, имеется.
Брата?
Отца? И не потому ли так кривится женщина, когда задерживается взглядом на том, с кем обещала разделить жизнь. Впрочем, свяга привыкла уже, что люди к обещаниям относятся с удивительной легкостью.
Она вздохнула.
Неспокойно.
Мир замер, словно перед ударом. И свяга вытянула руку, касаясь незримой струны.
– Да она тебя не слушает совсем, – не выдержала смуглая женщина, о которой поручили заботиться, но делать этого совершенно не хотелось, потому что женщина своей злостью отравляла мир. – Нелюдь треклятая…
– Милая, нельзя же так…
– А как можно? Сколько мы здесь торчим. Настя, не горбись, я сказала! И перестань так улыбаться, ты не лошадь, чтобы всем зубы показывать. Шурка, а ты ржешь, как пьяный гусар…
Злость свяга забрала.
Это просто.
И наверное, все-таки надо сказать, объяснить как-то, что иные тайны душу разъедают. Вон от нынешней лишь кружево осталось.
– Признайтесь, – свяга заглянула в темные человеческие глаза. – И вам станет легче.
– Что?! – в них мелькнул страх.
– Если будете и дальше молчать, то умрете, – у нее всегда получалось плохо с объяснениями. И Асинья ткнула пальцем в грудь, где свернулась комком болезнь. Еще немного – и разнесется, расползется по телу, сожрет всю несчастную вместе с бессмысленными тайнами ее, и терзаниями, и совестью, и ненавистью ко всем, кого она полагала виноватыми. – Скоро.
– О чем она?..
– Ни о чем, – женщина, чье имя упрямо ускользало – все же в нечеловеческой крови были свои недостатки, – резко захлопнула веер. – Говорю же, нелюдь… Шурка, перестань трогать свое лицо! Ты бы еще палец в нос засунула! Кто тебя такую замуж возьмет, а ты…
Дальше свяга не слушала. Задумалась.
А если она сама расскажет, поверят ей или нет? Проверить несложно, хотя, конечно, родственная близость между мужчиной и девушками имеется и может смазать картину.
– Помоги, – Асинью тронули за руку, и она отвлеклась.
Стена ускользнула, а вопрос остался нерешенным. Отец говорил, что люди не любят, когда кто-то вмешивается в их дела, но если все оставить как есть, женщина умрет.
Это ведь плохо? Или нет?
– Помоги, пожалуйста, – Дарья мелко дрожала и выглядела расстроенной. – Мне нужно встретиться с ним. Я знаю, ты можешь проложить путь. Пожалуйста. Я должна рассказать. Пока еще не поздно.
Она горела.
Белое пламя. Холодное. Опасное.
Асинья протянула руку и убрала. Лед какой… этак и замерзнуть недолго.
– Пожалуйста. Я… я дам тебе что ты хочешь.
– Вряд ли. – Люди легко давали обещания, исполнить которые не могли, но с этим их недостатком Асинья успела свыкнуться. – Ни ты, ни кто другой не заберет мои крылья.
– А ты хочешь от них отказаться? – Пламя притихло, позволяя проступить удивлению.
Свяга кивнула. И пожаловалась:
– Тяжелые. Я бы их отдала, но кто возьмет? – она протянула руку, и белые подрагивающие пальцы коснулись ладони. Асинья не удержалась, чтобы не сказать: – Ты умрешь, если скажешь.
– И если промолчу, тоже умру… но не только я.
В глазах Дарьи жила тоска. И ее хватило, чтобы мир дрогнул, расступаясь. Это только кажется, что тропу легко отворить. Качнулось невидимое небо, отозвалось журавлиными слезами и исчезло.
Свяжьи тропы выстланы чужой болью.
Страхом.
Или вот огнем, который мучит Дарью. Если вытягивать его по ниточке, если…
Она вышла в знакомом месте, огляделась и, увидев цесаревича, который держал за руку женщину, притворявшуюся императрицей, кивнула.
Об этом Асинья не скажет.
И о другом тоже.
В конце концов, ее ведь никто не спрашивает.
…Лешек ощущал себя престранно. С одной стороны, вроде все шло по плану. И отравителей удалось перехватить, и крикунов, готовых нести весть, что, дескать, нелюди простой люд изводят, поприжали. Вон все участки полны, полиция только и успевает, что признания писать.
Наемники опять же, которым велено беспорядки начать. Поддержать.
Изъяты огненные снаряды немалым числом, а с ними – амулеты, большею частью ментального воздействия. Их задачей было усилить панику, а если бы резонанс случился…
Лучше б не думать.
Но ведь остановили же.
И с толпой уладили. И менталистов поприжали чужих. Прав Димитрий, надо будет что-то с этой братией делать, как и с одаренными. А то ишь, на огромную державу всего один университет, в который попробуй-ка попади… нет, нельзя разбрасываться подобным потенциалом.
Все шло по плану.
И даже стрелок в театре в него вписывался, хотя и доложили, что пули при нем особого толку, рунного изготовления. И защиту, надо полагать, преодолели бы, и…
Взяли. Всех.