Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 60)

И еще многих до конца вечера возьмут, тех, которые прячут в карманах да нарукавниках алые повязки, дожидаясь момента. Лешек вот тоже ждал, только ожидание давалось с немалым трудом.

Но батюшке приходилось и того хуже.

Что уж говорить об Анне Павловне, которой пусть и случалось прежде нынешнюю маску носить, но в те разы ее хотя бы убить не пытались. Теперь же женщина была напугана, но полна решимости. И Лешек был ей за то благодарен.

– Прошу прощения, – сказал он, чувствуя, как меняется мир по воле чужого. – Дорогая матушка, позвольте представить вам мою невесту…

– Нет, – сказала Дарья, прижимая руки к сердцу. – Не невесту. Нельзя… ты не должен… выбери кого другого, только не меня… кого угодно.

Она замолчала, озираясь, беспомощная и растерянная.

Несчастная. Хрупкая.

– Я… я должна вам все рассказать, только… прости, пожалуйста. Мне раньше следовало бы, но я… я боялась. Его все боятся.

И Дарья вздохнула.

А когда Лешек поднес ей чашу со змеиной водой, взяла ее и выпила одним глотком. Удивленно моргнула. И произнесла этак с обидой:

– Горькая какая…

– Яды сладкими не бывают, – Лешек взял ее за руку. – У тебя осталось минут десять. Хватит?

Надо же, почти не испугалась.

Улыбнулась этак с пониманием, оглянулась. А Лешек кивнул, отпуская Анну Павловну: хоть доверенный человек, однако некоторые беседы предназначены для двоих.

– Он, – Дарья присела в кресло. – Он был мне братом… то есть я думала, что он брат, а на самом деле… понимаешь, у меня маленькая семья… а у отца сестра имелась. Правда, потом я уже поняла, что она не сестра… все так запутанно. И я не знаю, с чего начать. Холодно становится. Так и должно быть?

– Приляг, – Лешек подхватил свою женщину, легкую, будто и не из камня сделанную. Но это обманчивая легкость, его натуру не проведешь, он чуял свой нефрит.

Молочный. Легкий, воздушный, но все же камень.

– Ты сердишься?

– Нет.

– Ты… знал?

– Да.

Камню нельзя лгать, он все одно правду почует. А раз так, то какой в обмане смысл? И Лешек осторожно касается хрупких волос.

– Я умру?

– На некоторое время.

Он бы и без змеиного напитка обошелся, вот только иначе заклятье, на ней висящее, не снять. Уж больно хитро выплетено, лежит на плечах шалью пуховой, а чуть потревожишь – и вопьется, раздерет на куски быстрое сердечко.

– Я… никого не убивала. Веришь?

– Верю.

Сейчас нет нужды лгать, и Дарья вдруг успокаивается. Она закрывает глаза и говорит, а Лешек слушает, осторожно сжимая каменеющую руку. Не в его силах замедлить время, которого стало вдруг недостаточно, но он может придержать яд.

Ненадолго. Просто чтобы договорила.

Свет из окна ложится на хрупкое ее лицо, подчеркивая остренькие черты его. Вот хмурится. Вот улыбается. Вот вновь.

Глава 27

Давным-давно, еще в том, сгоревшем от Смуты мире, случилась любовь. Большая, само собою, иной любви и не случается.

А еще недозволенная.

Она была замужем и уже при детях, во всяком случае, сына родить успела. Он – женат и тоже наследником обзавелся, стало быть, о разводе речи идти не могло. Да и кто бы ему, хранителю древнего рода, позволил развестись?

Отправить нелюбимую жену в монастырь? Так у нее тоже родня имеется, и не из простых. Не поймут этакой обиды, а у рода свои интересы, дела и политика. Что оставалось? Встречаться. Сперва тайком, после, презрев правила писаные и неписаные, съехаться, жить одним домом, вычеркнувши из своей новой жизни всех, кто был не согласен.

Супруг?

Он не стал мешаться, слабый, никчемный человечишка, больше озабоченный своим благосостоянием, нежели честью. Ему хватило пары поместий и тысяч двадцати в утешение, благо возможности любовника были велики, а стало быть…

Жена?

Она пробовала обратиться к родне, та явилась с претензиями, и состоялся-таки некрасивый разговор, который, впрочем, ровным счетом ничего не изменил. Разве что любовники покинули блистательный Арсинор. Что им до дворца с его увеселениями?

Они словно чувствовали, что жизни недолго осталось.

Да…

Она родила дочь и, утомленная, свалилась в родовой горячке. Он метался, собирая целителей, обещая златые горы, но…

Счастье было недолгим. И было ли?

Дарья не знает. Она слышала эту историю от матушки, с которой беседовал батюшка, а уж он-то – от своей полукровной сестры.

– Пойми, дорогая, я не мог ей отказать… она с детства была несчастна.

Уже потом Дарья поняла, сколь сильно несчастье уродует людей. А тогда тоже жалела добрейшую тетушку. Та сперва появлялась в доме изредка, привозя расписные пряники, золоченые орехи и иные сладости, а еще волшебной красоты игрушки, которые раздавала щедро.

Она называла Дарью красавицей.

Восхищалась успехами ее братьев, особенно Мишаньки.

– Он… я думала… он старше всех… с ним всегда наособицу занимались… а матушка холодна была… я тоже чувствовала, – ей тяжело говорить не потому, что тело каменеет – вон, пальцев Дарья уже не ощущает, – а потому, как Лешек глядит на нее немигающими желтыми глазами.

Как есть змеиный царь.

Вот бы забрал он ее под землю, туда, где вьются-льются жилы драгоценные, где сокрыто озеро с живою водой и другое – с мертвою. Где нет людей.

И никогда не будет.

– Я его всегда побаивалась. Он… он, бывало, глянет, и все… будто руки отнимаются. Потом другое… как-то подслушала, что матушка на него отцу жалуется, что совсем сладу не стало, никого слушать не хочет. И если так дальше пойдет, то не в ее доме. Пусть тетушка, раз она такая добрая, Мишаньку забирает к себе… ублюдка.

Дарья выдыхает, а змеевич ловит ее дыхание и касается пальцами губ.

Холодно.

Там, внизу, наставник сказывал, горит вечный огонь, который и греет весь мир, и может, если так, хватит у этого огня сил согреть и Дарью?

– Нехорошее слово. С батюшкой рассорились вовсе… он сказал, что Мишанька ему давно как родной. А матушка ответила, что родных он бы за такие штуки вожжами выдрал бы, на возраст невзирая.

Лешек наклоняется к самому лицу.

И губы губ касаются. Шепчут:

– Не бойся.

А она и не боится, уже не боится, совсем.

Раньше боялась, когда вдруг очутилась у пруда, который папенька велел вырыть. И главное, помнить не помнила, как сюда пришла. Стоит. Ноги в воде озябли. Пальцы в ил зарылись, и темно.

А еще она пошевелиться не может.

– Я тебя и утопить могу, – Мишанька тут же сидит, на камушке. Дарьино платье подстелил, ботинки скинул. Пирожок жует. – Не веришь? Смотри.

И Дарья шагнула в воду.