Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 58)
Поблескивают драгоценные камни, а в вое хора слышится голос той толпы, которую в театр не пустили. Наследник в своей ложе подле матушки, наблюдает за сценой.
Хлопает.
И прочие тоже хлопают, спеша выразить одобрение, хотя пьеска, честно говоря, преглупейшая. Юная прекрасная пастушка и молодой князь, который влюбляется с первого взгляда, только одной любви мало, ведь есть еще батюшка князя, наследство и невеста по сговору. И само собой, невеста зла и нехороша собой, батюшка деспотичен, матушка коварна.
Влюбленных разлучают…
Вместо сочувствия Лизавета испытала престранное злорадство. А следом и понимание, что пастушки за князей замуж не выходят.
Равно как и маги-недоучки, которые в сомнительного толку газетенках подвизаются.
Но она не просто маг, а баронесса.
И дура полная, коль от единственного приличного в жизни шанса отказалась. То есть она не совсем чтобы отказалась, взяла время на раздумье, но… не устанет ли князь ждать, пока в Лизаветиной голове чего приличного надумается? У него ж дворец под опекой.
Красавиц тьма.
И все-то до одной Лизаветы лучше…
Правда, убиваться, как пастушка, она не станет. И уж точно не будет петь перед утоплением. А вот добрейшей Ангелине Платоновне пьеска по сердцу пришлась, ишь, слезы платочком утирает и даже обиду свою на супруга позабыла.
Почти.
– Сердечно-то как, – сказала она, когда артисты вышли на поклон. И тут же добавила: – А Левонька не видел…
Вольтеровский сделал вид, что не услышал.
Обратный путь был… похож.
Та же толпа, только… чуть более злая? И кто-то свистит, а стенка экипажа вздрагивает, принимая удар. И руки Вольтеровского сжимаются в кулаки.
– Господи ты божечки мой, – Ангелина Платоновна размашисто крестится и спрашивает, кажется, у самой себя: – Что же это творится… что творится…
– Бунт, – мрачно произнес Вольтеровский. – Ишь, разгулялись…
Коляска задрожала, и все вдруг стихло.
– Щиты поставили, – на сухом лице Вольтеровского появилось выражение глубочайшего удовлетворения. – Молодцы…
А Лизавета лишь подавила горестный вздох.
Димитрий сам в толпу не полезет. Он же… он начальствует, и вообще для того особые люди есть. И маги тоже… Таровицкий вон одним ударом спалить всех смутьянов способен.
И тут же стало стыдно.
Там же… там не только смутьяны, там женщины и дети малые, которых взяли на наследника поглядеть. И еще веселья ради. Там просто люди, оказавшиеся случайно, шедшие на площадь потому как праздник. А их огнем?
Душу сдавило недобрым предчувствием.
Может, так оно и должно… кортеж, крикуны подосланные и маги, которые ответят ударом на удар, не особо разбираясь, в чем дело?
Тогда бунт, может, и не случится.
Или наоборот.
А еще захотелось поговорить с кем-нибудь из тех самых магов, в охранение поставленных. Каково им знать, что, возможно, придется по людям бить? Огнем, водой, просто силой… по обыкновенным таким людям, среди которых наверняка сыщутся знакомые.
Если и незнакомые…
Опасная тема.
А в коляске тишина. И лишь Ангелина Платоновна восклицает с немалым возмущением:
– Отчего они смутьянов из города-то не выслали? В такой-то праздник…
Вольтеровский молча подымает взгляд к потолку.
Димитрий Навойский был мрачнее обычного, и немало способствовал тому новый старый костюм, который был слегка измят, слегка испачкан, но в целом весьма подходил для человека малого. Только в плечах вот жал немилосердно, да и спина поднывать стала.
– На площади задержано двенадцать человек, еще семерых на площади придавили, – человек вытер испарину, – не наши… люди, когда поняли, что те в кортеж кидаются… из задержанных семеро – слабенькие менталисты, остальные – с амулетами, усиливающими эмоции.
А толпа на эмоции падка.
– Что говорят?
– Ничего не говорят, проклинают только, но это пока. В башню доставили… комендант ругается крепко, что места мало… Может, еще куда?
– Нет, – Димитрий поморщился – голова ныла, а предчувствие дурное не отпускало. – Скажи, чтоб сажал теснее.
Гости.
И Лизавета улыбается, раскланиваясь с кем-то, кого знать не знает и ведать не ведает. В пестрой толпе она чувствует себя на редкость неудобно.
Все кажется, будто бы люди, тут собравшиеся, сделали это лишь затем, чтобы поглазеть на Лизавету. Обсудить ее.
И посмеяться.
Вон кривится в притворной улыбке дама со старомодной высокой прической, из которой выглядывают жемчужные нити. Некоторые спускаются на шею, на плечико острое, чтобы змейками перетечь на платье из темно-вишневого шелку. Отчего-то Лизавете этот наряд кажется кровавым.
Она закрывает рот ладонью. И отворачивается.
На Ангелине Платоновне лазоревое платье с тремя рядами широких оборок. Платье расшито синими же каменьями и серебром и потому глядится жестким, этаким изукрашенным панцирем. Вот супруг ее облачен, как и подобает, в парадный мундир, перечеркнутый синею орденскою лентой.
Он строг. Сух.
И сердито сжимает трость, то и дело касается положенной регламентом сабельки. И тогда губы его шевелятся, будто бы Вольтеровский готов выругаться, да место не позволяет.
В Большой зале людно.
Где-то там, далеко, укрытый на балкончиках, играет оркестр.
Душно. Веера трепещут.
Балконные двери приоткрыты, но за ними маячит охрана. И Лизавета крутит головой, но не видит…
– Кого ищешь? – князь выныривает из толпы, чтобы удостоиться презрительного взгляда Вольтеровского. Правда, Лизавета уже успела убедиться, что взглядом этим он удостаивает без исключения всех людей, а потому закралась мыслишка, что взгляд этот, как и вся презрительность, есть не более чем маска усталого человека, не желающего вступать в пустые беседы и вовсе тратить силы на людей иных.
– Тебя, – Лизавета приняла предложенную руку, заработав еще несколько преудивленных взглядов.
Да уж, средь блистательных кавалеров, которых на бал слетелось что мух на мед, скромный чиновник пусть и в парадном, но изрядно поношенном, а местами откровенно тесном мундирчике гляделся на редкость нелепо. И очочки эти в роговой оправе.
Ужас ужасный.
– Я волновалась.
– Выходи замуж, – отозвался князь, очочки поправляя. И носом этак дернул смешно. – Я тебе тогда амулетик один подарю… всегда сможешь понять, где я.
– А сейчас не подаришь?
– Молодой человек, – милейшая Ангелина Платоновна поспешила вмешаться. – Вам не кажется, что подобные знаки внимания не совсем уместны в нынешних обстоятельствах?..
– Это моя невеста, – князь выдержал взгляд и даже сумел изобразить преглупейшую улыбку.
И неловкая. И растерянная.
Этакая, будто бы до сих пор не способен он поверить своему счастью.
– Но все же…