Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 57)

От счастья.

Ей франки ангажемент предлагали, но нет, уговорили всем миром остаться. Она и осталась, надеясь главные роли получить, да только разве ж Авронская допустит?

– Я не могу выступать в этом! – Авронская двумя пальчиками подняла полупрозрачную ткань, в которую и была облачена.

Срамота.

Или искусство? Сидорыч так и не разобрался, где заканчивается одно и начинается другое. Впрочем, на бабу он глядел охотно.

– Вчера же могли! – попытался возразить директор, привставая с бархатного дивану, о котором в театральных кругах ходили самые разные слухи.

– Так то вчера, – сказала Авронская на удивление спокойно.

– И что изменилось?!

– Все! – она вновь прижала руки к груди.

– Она постарела на день и теперь сомневается, что вид ее прелестей вызовет у его императорского высочества должную… реакцию, – Каврельская двумя пальчиками подняла губку, с которой стекала ароматная вода, и посмотрела на директора этак примеряясь. – Это было очевидно с самого начала… она не потянет роль!

– Я?! – взвизгнула Авронская, давая петуха.

– Вы, вы. Помилуйте, это даже смешно… играть пятнадцатилетнюю пастушку в ваших-то годах… стыд и срам…

Она сдавила губку, и директор поморщился. Быть может, где-то он и был согласен с Каврельской, однако… у Авронской опыт.

И покровитель.

Публика к ней привыкла, полюбить успела, пусть и порой появлялись в газетах преехидные заметочки, но… не рисковать же премьерой.

Не сегодня.

Не в такой день, когда… их императорские величества и без того в театре появлялись редко.

И Сидорыч понял: не уступит. Прикинется умирающим, схватится за сердце, а то и вовсе забьется в притворном припадке, но роль Каврельской не отдаст. И Авронскую с ее капризами осадит. Иногда Сидорычу начинало казаться, что в этом-то и весь смысл.

С двумя примами сладить проще, чем с одной.

Он тихонечко отступил, прикрывая дыру в стене заслоночкой. А что, строили театр еще когда, вот и осталось… всякого-разного знающим людям. Порой у Сидорыча появлялось просто-таки неудержимое желание поделиться, провести кого темными тайными путями, показать закуточки, о которых ни директор, ни примы, ни прочий важный местный люд, который на Сидорыча поглядывал снисходительно, а порой и вовсе матерно о нем отзывался, знать не знал и ведать не ведал.

Вот бы удивились…

И разозлились. Особенно кордебалетные, которые в одной комнатушке переодевались, там же и грешили по-малому, и гадости друг дружке учиняли.

Желание проходило вместе с пониманием, что разделенная на двоих тайна тайной быть перестанет. Дознайся кто, и Сидорыча попросят из театру. Куда ему идти?

То-то же…

Сердце опять закололо, и этак нехорошо, что прямо в руку отдавалось. Сидорыч пошевелил пальцами, кровь разгоняя. Надобно будет к старухе на Зарицкую сходить, чтоб травок каких дала. Или лучше к цирюльнику? Пущай пиявок поставит. Авронская вон каждую неделю кровь себе пускает для пущей бледности и сохранения молодости ради.

Дура баба, чего уж тут…

Полегчало.

И Сидорыч решил, что всенепременно сходит, но потом… сперва-то поглазеет на цесаревича и, чем бесы не шутят, на императрицу. Он на нее каждый раз любовался, когда в театре показывалась. Издалека, конечно, кто ж его близко-то подпустит. Но с другой стороны, он подходил куда ближе, чем прочие…

Сейчас от тоже Сидорыч свернул в махонький коридорчик, который и коридором-то не был, являясь по сути щелью меж двумя деревянными щитами. Если дальше пройти, выше подняться, то аккурат на чердаку окажешься, где реквизит хранят, а вот свернешь влево, тронешь дверцу неприметную и…

Человека, в тени затаившегося, Сидорыч заметил сразу.

А почуял и того раньше, все ж с театром за годы прошедшие он успел сродниться, и потому чужое присутствие в месте, куда один Сидорыч и заглядывал, его несколько… насторожило.

Человек устроился аккурат там, где собирался сесть и сам Сидорыч.

Даром, что ли, прихватил дерюжку.

Фляжку любимую, за службу еще при том, прежнем, императоре жалованную, да свиные уши в масленой бумаге. В трактире «Три подковы» свиные уши готовить умели, с солью да чесноком, с приправами… лучше немашечки закуски.

И теперь, разглядывая чужака, Сидорыч испытывал пресмятенные чувства.

С одной стороны, раздражение – этак взять и поломать чужие планы, ни стыда у людей, ни совести. С другой – сомнение. Все ж сколько лет Сидорыч при театре, а постороннего в темных тайных коридорах впервые видит. В-третьих, веяло от чужака недобрым.

Сидорыч вздохнул. Огляделся.

И, поднявши золоченую статую, которую давно уже списали, потому как потерялась и отыскать ее не вышло, хотя кордебалетные весь, как им казалось, театр перерыли, подкинул ее, к весу примеряясь. Статуя была оловянная, сверленая внутрях и пользовалась некогда в пьесе про смертоубийство.

Пьеска, к слову, так себе, после двух сезонов ее и сняли.

Ишь ты… и ведь не просто сидит, со свертком ковыряется… замер, покрутил головой, прислушиваясь. Ага, чтоб Сидорыч взял да позволил какому-то щеглу себя обнаружить. Даром он, что ли, без малого два десятка лет в горах провел егерем царским… Ох, развеселые времена были.

Чужак пожал плечами и к свертку наклонился.

Потянул за связки.

Ладони вспотевшие – дрожат рученьки подлые, как есть трясутся – о штаны отер. А Сидорыч статую отставил. Ненадежное это дело, да и паренек непростой, сторожкий, к такому на расстояние удара не подберешься. Рисковать же Сидорыч не желал.

У него здоровье уже не то.

И сердце прихватывает. И пальцы на ногах немеют… нет, иначе надобно. Если и были у него сомнения, то, увидевши, что чужак из свертка достает, Сидорыч их отбросил. Это ж как ему удалось-то в театру да цельную винтовку пронести? И не нашенская, бриттская машинка, дальнобойная. С такой, сказывали, в воробья за две мили попадешь, а до царской ложи поменьше будет.

Вот же ж.

Сидорыч погладил фляжку.

Опустил на пол, чтоб не мешалась, пристроил пакет с ушами да и вытянул ножи. Пара, старшиной даренная, уж сколько лет служила верой и правдой. Пусть поблекли рукояти, а сами клинки потускнели слегка, зато в руку легли знакомо, ласкаючись.

Паренек вытянулся, устраиваясь поудобней.

А Сидорыч сделал шаг. И второй.

Замер, примеряясь. И когда магик – а разило от него все ж изрядно – вновь закрутил башкою стриженой, Сидорыч ножики-то отпустил. И крякнул от удовольствия: не забыли руки науку, да и сами клинки, верно сказывают, наученные.

Левый вошел аккурат под шею, перерубив позвонки.

А правый в спину, под левую лопатку. Может, оно и излишне, да только там, в горах, бить учили наверняка.

Тело Сидорыч после недолгого раздумия вытащил в проход да и кинул поверх мантию Цезареву, мышами слегка поеденную. Еще и шубейку добавил, тоже попорченную, но плотную, зимой Сидорыч в ней грелся, а теперь и труп укрыть сгодилась.

Да, полезных вещей в театре было много.

Винтовку трогать не стал, лишь подумал печально, что сказать придется, а значит, одной тайной станет меньше и навряд ли ему еще раз доведется на императрицу поглядеть. С другое стороны, может, оно и к лучшему, а то ж сердце.

Пальцы.

Того и гляди не станет Сидорыча, кто тогда ее покой сбережет?..

Когда на сцену выпорхнула юная Каврельская, Сидорыч присвистнул от удивления. Как же ж она уговорила-то директора? От шельма! И выходит, что Авронской конец пришел? Или… этакого оскорбления она не забудет, а дружков у примы хватает… быть войне. И стало быть, погодит бабка с травками своими. Когда примы воюют, за театром особый пригляд нужен. А Каврельская хороша, от хороша… особенно сиськи.

Богатые.

Глава 26

В театре было душно.

Пахло благовониями и туалетными водами, а еще свечами, воском и чем-то иным, донельзя сладким, неприятным. Почему-то именно эти запахи мешали Лизавете сосредоточиться.

А может, не они, но страх, ощущавшийся остро.

Вот трепещут веера в руках дам.