Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 61)
Анна же…
– Просто поверь мне, – Глеб не собирался отступать.
– А трость?
– Трость вальсу не помеха.
Наверное.
И да.
И нет.
– Слушай музыку, – он держал крепко и в то же время мягко, а тьма, та самая, которой боялись люди, окружила Анну невидимым коконом, нашептывая, что верить можно. И нужно. И что нет Анне дела до остальных, быть не может. Что они?
Кто они?
Есть лишь она. И вот Глеб. И музыка. И еще светлячки, которые на тонких нитях спускались с потолка. Нити почти не видны, и кажется, что капли света просто парят в воздухе.
Анне надо успокоиться.
Расслабиться.
И поверить прежде всего самой себе. Тело ее помнит, прекрасно помнит. И оказывается, нет нужды считать про себя, молясь, чтобы не сбиться со счета. И оказывается, что в зеркале маски отражается не только Анна, но и сказочный мир вокруг. Мир, в котором не осталось никого, кроме нее и Глеба.
Разве возможно такое?
Или…
…возможно.
– Мне нравится смотреть на тебя. Даже в маске, – Глеб касается маски кончиками пальцев. – Тебе идут ромашки.
– Ромашки? А у тебя зеркало.
– Я не совсем уверен, что это именно ромашки. Может, что-то другое, но цветы. А зеркало – это полезно.
Он не позволяет Анне упасть. Он кружит, и голова Анны тоже кружится. И она готова поверить сказке, когда музыка вдруг смолкает.
– Устала? – Глеб не собирается отпускать ее.
Ни сейчас. Ни потом.
И дело даже не в нем, дело во тьме, которая привыкла к Анне. И в самой Анне, которая привыкла к его тьме. И в том, что им всем поодиночке не выжить.
Никак.
Это ли любовь?
Или… что-то другое? Куда как более важное?
– Немного, – теперь улыбаться легко, и зеркало это замечает. Оно запоминает отражение Анны, и удерживает его, будто играясь. Здесь все – большая игра.
– Идем, я тебя спрячу… и мне придется…
…отойти.
– Ненадолго, – обещает Глеб. И Анна видит за маской чувство вины, которое теперь не понятно. Она, в конце концов, не маленькая.
Не заблудится.
Постарается, во всяком случае, не заблудиться.
Глеб и вправду ее спрятал. Длинные плети искусственного плюща скрывали небольшую нишу, о существовании которой человек посторонний вряд ли догадался бы.
– Пить хочешь?
– Нет. Я хочу, чтобы ты не уходил.
– Тогда я останусь.
– А дело? – Анне непривычно капризничать, но все же хочется, невероятно хочется взять его за руку и потребовать, чтобы он не уходил.
Ни сейчас.
Ни потом.
Она ведь имеет право. И не желает оставаться одна. Ей страшно, в конце-то концов!
– Справятся.
Это ложь.
И зеркало рябит. Интересно, что за заклятье на нем поставили? Анна изучит маску. Как-нибудь потом, если им позволят оставить. А если нет… ведь можно просто взять, спрятать, скажем, в клатч. Как-то нехорошо графине красть карнавальные маски, но если очень хочется, то, быть может, можно?
– Нет, – она все же находит в себе силы отпустить его. – Не справятся. И ты это знаешь. И я знаю.
До чего бессмысленное благородство.
И Анна жалеет о нем тотчас.
– Иди.
Глеб отступает.
– Иди уже. Я… здесь тебя подожду.
Он все еще сомневается, и эти сомнения, что уж говорить, приятны. Но… он тоже знает, что такое долг. И понимает, что Алексашки не хватит на всех.
Сколько времени займет ожидание?
Она готова.
Она… потерпит. Анна ведь на самом деле прекрасно умеет две вещи: терпеть и ждать. А потому она просто посидит, разглядывая нити плюща. И просто представит, что на самом деле она не прячется, а играет. Как в детстве. И что из того, что сама Анна давно уже взрослая? Взрослые тоже любят играть.
К примеру, в прятки.
Она закрыла глаза.
И наверное, задремала, хотя спать на балу… и очнулась уже от холода: камень и шелк не самое лучшее сочетание. А еще рядом были люди.
Близко.
За стеной из плюща.
Вздох. И снова… и такой характерный, протяжный стон.
– Не спеши, – лихорадочный шепот, который кажется знакомым. И сердце обмирает. – Нас могут увидеть…
– Плевать.
Смешок.
И вновь вздох. Возня какая-то. И щеки Анны полыхают, а еще ей дико страшно, что кто-то из тех двоих, устроившихся рядом, вдруг поймет, что они не одни, что… получается, Анна подслушивает?
Подсматривает?
Она прижалась к стене, которая показалась ледяной, и поднесла к губам руки, подула. Пальцы, кажется, вовсе потеряли чувствительность. Сколько Анна здесь?