Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 60)
– …помнится, моя бабушка… она салфетки очень вязать любила. Сядет и ковыряется, ковыряется. Говорила, что очень успокаивает. Главное было под руку не лезть, а то если сбивалась, могла и крючком запустить… так что салфетки очень рекомендую.
Красные пятна на щеках проступили и сквозь слой пудры.
Елена развернулась.
– Зачем ты так? – тихо произнес Глеб, провожая сестру взглядом. Его Анне было жаль. Немного. И себя тоже, потому как подсказывало что-то, что избавиться от Елены, ее участия в жизни брата, будет не так уж просто. А терпеть рядом ядовитую женщину – куда уж там безобидным растениям, – она не собиралась.
– А зачем ты позволяешь ей садиться себе на шею? Еще и одеялко подстелить готов, чтоб сиделось удобней… что? Думаешь, я не знаю, сколько ты за последнюю неделю чеков выписал? Кстати, не задавался вопросом, куда они уходят?
– Это мои деньги.
– Твои, – легко согласился Земляной. – А будет мало, я и своих отсыплю… только ей всегда будет мало. Я эту породу знаю. Играет в несчастную вдовушку, чтоб пожальче было, а на деле… Глеб, мне иногда охота взять чего потяжелей да тебе по макушке хряснуть. Глядишь, мозги и встанут на место. Скажи, деда?
– Не встанут, – Дед облачился в черное.
Черное тоже бывает разным. Глубокий, тяжелый цвет, который казался неоднородным. То проступал вдруг зеленью, то сменялась та оттенками лилового, чтобы исчезнуть вовсе.
Будто сама тьма…
– У тебя ж не встали, хотя головушке твоей доставалось изрядно. И большею частью по собственной дури. Что до девицы этой, то, послушай совета, Глебушка, отправь ты ее.
– Куда?
– Не важно, лишь бы подальше. Определи содержание. А главное, завещание составь, чтоб честь по чести, и доведи до нее, что в случае смертушки твоей содержание это урезано будет…
– Вы что…
Анна погладила мужа по руке, успокаивая.
Не согласится.
Не позволит ни отослать, ни откупиться, пытаясь загладить ту свою, призрачную вину. И хуже всего, что Елена это прекрасно понимает.
– Ничего, – дед оперся на трость, которая выглядела вызывающе обыкновенной, такая больше крестьянину подойдет, нежели князю. – После поговорим, авось и услышишь… нехорошо опаздывать. А вот зверя твоего, девонька, оставить придется.
– Нет, – ответил Глеб. – Без защиты…
– Сам понимаешь, протокол… все ж Его императорское Высочество прибывают, так что со зверем нас и на порог не пустят. Ее не пустят, потому как правила – они на то и правила, чтоб блюсти.
Анна коснулась теплой чешуи. Оставить Аргуса?
Пойти одной?
Нет, нет и нет… она согласилась, да, но… не на то, чтобы одной.
– Не спорьте, – Дед переложил трость в левую руку. – А ты, зверюга, домой иди… и сиди там тихонько.
Аргус зевнул и отвернулся.
Взглянул на Анну, ожидая подтверждения. И все на нее смотрели. Тоже ожидая? Наверное, она могла бы отказаться, отступить, заявить, что не знала… не хочет… и вообще ей дурно. Но… Анна коснулась теплой чешуи и сказала:
– Иди домой. Я… как-нибудь справлюсь.
– Мы, – поправил Глеб хмуро. – Мы справимся.
Глава 24
Дорогу Анна запомнила плохо.
Ей вдруг сделалось дурно, а нюхательные соли она оставила дома. И даже не помнила, где именно, потому как прежде не случалось в них нужды. Они и вовсе оказались в ее шкатулке случайно, присланные в подарок. Вот и…
Дурнота наползала.
И экипаж вдруг показался тесным, а еще донельзя громким. Сквозь тонкие стены его приникал каждый звук.
– На от, глотни, – в руки сунули флягу. – И не стоит переживать. Я тебя не дам в обиду. Никто не даст.
Никто.
Слишком уж… никто и никогда… горькие травы, и горечь помогает. Да и дорога вдруг заканчивается.
Здание городской ратуши сияет. Оно будто пламенем объято, только розовым, зефирным и нестрашным. Еще золотым. Или вот голубым. Сотни шелковых фонариков меняли оттенки огня, пуская волну за волной.
– Позерство, – пробурчал Дед.
Белые розы.
Розовые эустомы того невероятного оттенка, который появляется только после воздействия. Золотая пыль на лепестках. Полузабытое ощущение сказки.
Распорядитель, встретивший гостей поклоном. И шелковые маски данью традиции. Зачем они нужны? Маски полупрозрачны, и рисунок на них меняется, то бабочки порхают, то…
Ткань вдруг становится зеркальной, и Анна видит себя.
А Глеб? Он тоже отражается?
– Ты красива, – повторяет он.
Да.
И нет.
И ложь, Анна знает, что ложь, но как же хочется в нее верить. Музыка. Она тоже доносится будто бы отовсюду, поддерживая иллюзию сказочного сада, который раскинулся в бальной зале.
Паркет.
Трава у колонн. И сами они вдруг превращаются в дерева с плотной тяжелой корой, которая Анне напоминает чешую. Перекрученные стволы устремляются ввысь, чтобы там, у самого потолка, выпустить змеевидные ветви. А те переплетаются друг с другом. И в ветвях вновь же сияют огни.
Звенят позолотой искусственные листья…
– А ничего размах, – Земляной поднял бокал с ближайшего подноса, понюхал и вернул. – У кого ж тут фантазия разыгралась?
Анна не знала.
И знать не хотела. Она… она вдруг словно потерялась в этом лесу, которого не существовало. Она не чувствовала отклика ни от деревьев, ни от травы, разве что цветы, пока еще живые, но запечатанные магией, готовы были отозваться, но… нет.
– Все хорошо? – Глеб был рядом.
И он не уйдет.
Не бросит.
– Все хорошо, – она отозвалась и улыбнулась, и зеркало его маски отразило улыбку Анны, исказив ее, превратив в мучительную гримасу.
– Ты устала?
– Нет.
– Потанцуем?
– Я не умею… то есть… нас учили, но это было так давно.
– Время не имеет значения, – протянутая рука. И белая перчатка. Приглашение, от которого следовало бы отказаться, потому что Анна прекрасно понимает, насколько плохо она танцует.
Курсы… да, танцу там уделяли внимание. Примерно такое же, как и правилам ведения домовых книг. Или чистке столового серебра. Умению рассаживать гостей… эта наука и тогда Анне не давалась.
…сказочные девы порхали над полом. Они гляделись настолько легкими, невесомыми даже… магия?
Их учили с юных лет.