Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 59)
Приседала неловко, вспоминая, чему ее учили на курсах. И все одно оставалась одна. Ее огибали, делая вид, будто не замечают, будто вовсе не видят, будто ее, Анны, даже не существует.
Алое платье льнуло к коже.
Утешало?
Ледяной шелк. И Анна ловит его пальцами, расправляя складки, которые возникают в другом месте. Платье больше не кажется столь уж удачным выбором. Напротив, оно будто подчеркивает неестественную Анны худобу.
А ожерелье глядится ошейником.
Безумно дорогим, словно вырезанным из цельного камня, но все же…
Успокоиться.
Волосы уложить. Надо было бы вызвать куафера, но… нет, Анна и сама справится. Толика ароматного воска. И мятное масло на виски, чтобы избавить себя от излишнего беспокойства.
Парные браслеты.
Тяжелые.
Камни в искусственном свете глядятся куда более темными, кровяными.
Анна ощутила за спиной движение и сказала:
– Я не уверена, что хочу туда идти.
– Я уверен, что не хочу, чтобы ты туда шла, – на Глебе черный костюм, и в этом Анне видится некая неуместная траурность.
По ком?
Нет, прочь из головы.
– Но нужно, да?
– Если не хочешь, то нет. Я скажу, что ты приболела.
– Боюсь, – Анне удалось улыбнуться, – тогда Дед лично явится меня лечить.
…а мертвую поднимет, потому что…
Вздох.
И притворное:
– Ты же будешь рядом?
– Буду, – обещает Глеб.
– Значит, все у нас… все ведь получится? Как надо получится…
…будет долгая ночь. И поцелуй на рассвете, всенепременно чудотворный, потому что сказочным поцелуям не положено быть иными. Проклятье спадет.
Анна превратится…
…в кого?
Какая разница, лишь бы не в тыкву.
Она обернулась, бросив последний взгляд в зеркало. Вздохнула вновь, на сей раз вздох получился весьма жалобным, и сказала:
– Идем… а то ж без нас начнут, неудобно получится.
Земляной вырядился в зеленое.
И цвет выбрал, что характерно, яркий, почти ядовитый.
Розовая рубашка.
Галстук, завязанный небрежным узлом. И толстая золотая цепь поверх пиджака. На цепи крупной бляхой болтался орден. Второй примостился на плече и гляделся столь же нелепо, сколь и узорчатая тросточка, на которую Земляной опирался.
– Выглядишь шутом, – счел нужным заметить Глеб.
– Я уже обратил внимание вашего компаньона, что внешний вид его несколько более эпатажен, чем это может быть оправдано ситуацией.
– Иди на хрен, – Земляной поправил цепь, которая норовила съехать на одно плечо. Должно быть оттого, что это плечо было несколько ниже второго.
Даниловский не обиделся, лишь укоризненно покачал головой. А Дед ответил:
– Чем бы дитя не тешилось…
– Я не дитя, – Алексашка оттопырил губу, играя обиду. – Я почетный орденоносец, надежда империи о опора трона…
Анна с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.
Опора…
– Веселитесь? – Елена спускалась по лестнице, шла она медленно, и в этой медлительности Анне виделась игра, как и во всем остальном.
Темное платье простого строгого кроя, которое нисколько не спасал белый кружевной воротничок. Напротив, он будто бы подчеркивал и какой-то унылый мутный цвет – и не черный, и не коричневый, бурый, что болотная вода, и бледность Елены. Четки оплели ее запястья, связали пальцы, повисли, прячась в складках длинной, в пол, юбки.
– Что ж… – бледные щеки.
И бледные же губы. Слишком бледные, чтобы поверить. Им и теням под глазами. Волосы зачесаны гладко, но в них прячутся белые жемчужины булавочных головок.
– В веселье нет греха…
– А в чем есть? – Земляной дернул цепь, и показалось, он готов сорвать ее, сбросить, избавляясь и от тяжести золота, и от ордена, и от высокого звания чьей-то там опоры.
– Вы знаете, – шепотом произнесла Елена. – Но я буду молиться за ваши души… Господь любит всех своих детей.
Даниловский почему-то смутился.
Анне казалось, что мужчина этот вовсе не способен испытывать обыкновенные человеческие чувства, а он, надо же, смутился.
Отвернулся.
Отступил как-то чересчур уж поспешно, будто желая скрыться в тени.
– И он готов принять любого в свои объятья, – продолжила Елена, повернувшись боком. Она не смотрела ни на кого, и все же…
Анна взяла мужа под руку.
Ей можно.
В конце концов, у нее вон и кольцо имеется подтверждением серьезности намерений.
– Главное, покаяться…
– Шла бы ты к себе, – проворчал Земляной, сбив с лацкана невидимую пылинку. – И там молись, если уж так охота…
– Я буду молиться, – Елена сцепила руки и, подняв, поднесла к губам. Она коснулась распятья осторожно, бережно даже. – Что еще остается бедной вдове, которую заперли в этом чудовищном доме?
– Не знаю, – Земляной пританцовывал. – Можешь, носки заштопать. Или там пыль протереть. Салфетки опять же…
А вот теперь Елена разозлилась. Ярость вспыхнула в глазах. И угасла. Спряталась.
Слишком уж быстро спряталась.
Стало быть… нельзя относиться к людям предвзято, но что-то Анне подсказывало, что Елене не впервой играть с чувствами.