Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 113)
— Прошу меня простить! — городовой вытянулся, приставил ладонь к фуражке.
— Это вы меня извините, — он виновато улыбнулся. — Задремал…
Он поднялся.
Потер ладонями плечи, всем видом демонстрируя, что замерз.
…об этой встрече вспомнят, несомненно. И конечно, тот другой будет уверен, что встреча эта подстроена, и будет, безусловно, прав. Но доказать что-либо у него не выйдет. Он и не станет, сообразив, насколько нелепо выглядят его обвинения.
— Тяжелый день… — городовой сочувственно покачал головой. — Может, вас подвезти куда? Тут недалеко наши…
— Нет, благодарю. Еще дежурство… вы идите…
…где-то совсем рядом заухала сова.
Глава 29. Где прошлое выдает мрачные тайны свои
…она сама препроводила их в галерею, которую тут называли памятной. Впрочем, галереей эта узкая и темная комната была лишь в глазах ее обитателей. Их приводили сюда раз в месяц, подробно рассказывая о жизни тех, кто был до них.
Удачах.
И победах.
И поражениях, само собой. Ведь непедагогично скрывать правду.
— Этот спился, а был таким милым мальчиком, — мра Борнхильдер нежно провела по старому снимку пальцами. — И его дружки… всегда втроем, как помню… их привезли вместе, вот и держались. Детишкам тут сложно приходится, особенно поначалу… а вот этот ныне в Совете заседает. Никогда бы не подумала…
Она укоризненно покачала головой, словно сетуя на этакую несправедливость судьбы.
— Иногда сразу видно, что за судьба ждет человека, и бывает, пытаешься ее переломить, а оно никак. А порой… вот, вы их искали… я помню тот год. Нехороший был.
Мра Борнхильдер пожевала губами.
— Третий год тут только… у меня свои были беды…
…она смежила веки.
Третий год.
И пора было бы смириться с утратой силы, а оно не выходило. И каждое утро приходилось заставлять себя просыпаться.
Вставать.
Умываться. Делать дела обыденные, но утомляющие самим своим существованием. Она спускалась к завтраку уже уставшая, не желающая видеть ни воспитательниц, как обычно раздраженных и недовольных, что работой, что друг другом, ни воспитанников, тихих и почти бесплотных.
Она запихивала в себя комковатую кашу, не обращая внимания на пресный ее вкус и песок, что похрустывал на зубах: минули те дни, когда новому директору пытались угодить, готовя для нее отдельно. Ее уже перестали и бояться, и даже обсуждать. И то верно, к чему обсуждать человека, который и на человека-то не похож. После завтрака она поднималась в кабинет и там, спрятавшись за бумагами, притворялась занятой. На самом же деле ей было глубоко наплевать на приют с его неразрешимыми, как казалось многим, проблемами.
…нет, это был тяжелый год. Засуха. И кажется, моровое поветрие… о чем-то таком писали газеты, еще добавляя, что мор пришел с той стороны границы. И кто-то вновь заговорил о конфликте, а значит, наверху всерьез рассматривали возможность войны.
А в поселке произошло убийство.
Сперва она о нем и не знала. Поселок был частью нынешней ненавистной жизни, на которую ее обрекли, делая вид, будто это одолжение.
…о смерти говорили воспитательницы.
И воспитанники, спрятавшись за старым сараем, тоже шептались, расцвечивая эту смерть совершенно безумными подробностями.
Поэтому когда привезли мальчишку, он обречен был на любопытство.
…каким он был?
Настороженным. Недоверчивым. Готовым ударить, не дожидаясь, пока противник нанесет первый удар. А еще сообразительным.
— Им не занимались, — мра Борнхильдер застыла перед снимком паренька виду самого обыкновенного. Головастый. Стриженый накоротко. С оттопыренными хрящеватыми ушами.
И никаких особых знаков.
— А ему нравилось учиться. Он за год наверстал программу третьего класса, и четвертого… он много читал. Избегал прочих… я бы сказала, что его тяготит компания.
…она запомнила этого мальчишку, потому что он слышал ее боль. И находил эту боль интересной. Она манила его, как манит зверя запах крови.
Она ведь не сразу поняла.
Просто случайная встреча и жадный взгляд, в котором виделось что-то такое… другие ее не то, чтобы опасались, скорее уж предпочитали держаться в стороне. Слишком иной она была. А этот… еще одна встреча. И снова…
Он дежурил под окнами.
Высматривал ее издали.
И стоило задержать на нем взгляд, как он исчезал, но ненадолго. Пожалуй, болезненный этот интерес и заставил ее очнуться.
…и еще одна смерть.
Она, если разобраться, мало походила на ту, первую, о которой мра, пользуясь старыми связями, запросила отчет. Второе дело доставили сами, с поклоном и мальчонкой.
Две женщины. Обе — относительно молоды. И обе красивы. Одну зарезал сожитель, и смерть эта не стала неожиданностью.
…показания соседей. И за строками читается осуждение. Да, верно, она сама виновата… распущенная и недалекая, скандальная, неблагодарная, и мать отвратительная. Ребенку, несомненно, в приюте будет лучше.
И вторая не лучше.
Попроще, конечно. У нее длинные волосы и лицо одутловатое, говорящее, что алкоголю дама была не чужда. Список любовников, которых удалось установить. Длинная вереница имен.
Показания.
…они спешили откреститься от этой смерти. Встречались. Выпивали. Имелся грех… она-то, бестолковая, всегда безотказностью славилась. Любила это дело… от кого мальчишку прижила? Неизвестно. Может, раньше любовничек был какой… она уже с дитем на завод пришла. И нет, мальчонку любила, конечно, никогда-то он голодный не бегал, когда, естественно, она трезвая была. А вот если перебрать случалось, то да…
Кто убил?
Так ведь не убийство. Несчастный случай… попала под вагонетку… бывает, если перебрала, а она частенько во хмелю являлась. Вот и срезало голову.
Мальчишку жаль, конечно…
…и все-таки было что-то в этих, в общем-то открытых, понятных смертях странное. Эта странность зацепила. И заставила выйти из круга жалости к себе.
— А потом случилось еще одно убийство… и снова, — она сцепила пальцы и костяшки хрустнули. — Вы должны понять, что здесь места тихие. Если что и происходит, то редко и понятное. Вот собутыльника приголубить. Жену или любовницу там избить на почве ревности… это понятно. А вот четыре смерти за одно лето… и если разобраться, то каждая логична. Объяснима. Одна утонула, пошла купаться и не вернулась. Другую в лесу нашли. На первый взгляд все тоже вполне естественно. Упала, сломала шею…
Князь разглядывает снимки.
Он изучает их пристально, будто надеясь увидеть подсказку. И Катарина тоже смотрит. Отчего б не посмотреть? Снимки одинаковы. Поза. Одежда. И выражение лиц, пожалуй, тоже.
На них не радость.
Смирение?
И еще растерянность, будто эти дети только теперь, перед выходом в большой мир, осознали вдруг, что боятся его.
— Что вас смутило?
Катарина слышит свой голос со стороны.
— Четыре смерти — слишком много для такого города… — мра Борнхильдер прошлась по галерее. — Ее начал еще мой предшественник. Ему нравилось думать, что работа здесь меняет мир.
— А вы так не полагаете?