Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 111)

Всхрюкнула.

И махнула в сторону белесого дома.

— Тамочки… увидите.

Она отвернулась, разом утративши всякий интерес к гостям.

В доме пахло компотом и еще кашей, кажется. Сытные эти запахи делали его хоть сколько уютным. Впрочем, здесь было чисто.

Себастьян отметил и детские рисунки, и половички из цветных лоскутков, и белые полотенца с вышитыми премудрыми изречениями. Наверху к запахам добавился характерный аромат черного дыма, который рождается из черного же угля.

Печь.

И паренек, сидящий на корточках возле печи. Корзина с углем, и рядом — с аккуратными поленцами, которые он запихивал в жерло печи. Окна огромные.

Сквозняк.

И очередной коридор.

Дверь. Кабинет. И вновь женщина. Она была крупной, но не сказать, чтобы толстой. Скорее уж кость ее была массивна, а характерное просторное одеяние монахини лишь подчеркивало эту массивность. Себастьяну местных монахинь встречать не доводилось, и потому нынешнюю он разглядывал, любопытства своего не скрывая.

Костлявое лицо.

Жесткие носогубные складки. Подбородок упрямый, выпяченный, будто она даже теперь, окруженная лишь бумагами, все одно воюет. Впрочем, с иными бумагами и повоевать не грех.

— Чем могу помочь? — а голос вот оказался мягким, ласковым даже.

На подбородке — родинка черная.

Нос с горбинкой.

А брови вот выщипала, слишком уж ровны и аккуратны. И выходит, что Серая сестра не чужда мирских забот.

— Мы с вами беседовали, — Катарина поклонилась.

И мра Борнхильдер коснулась сложенными ладонями лба.

— Боюсь, я все одно не понимаю, что именно вам нужно, — она поднялась, и оказалась на голову выше Себастьяна. К слову, взирала мра Борнхильдер на него с преочаровательнейшею кротостью, которая никак не увязывалась с огромною ее фигурой.

Никак отметились в роду не только люди.

— Личные дела предоставить не могу…

— А впечатления? — Катарина развернула кресло.

Кабинетик директора был невелик. Он с трудом вместил, что стол, что стул, что пару шкафов, которые распирало от бумаг.

— Впечатления… — она пожевала губами. — Впечатления, многоуважаемая, не то, на что стоит опираться в вашей работе.

А взгляд похолодел.

— Послушайте, — Катарина не собиралась уходить. Она сцепила руки на груди. И голову наклонила чуть вперед, будто собираясь боднуть упертую монахиню. — Я понимаю, что вы не настроены обсуждать… личные дела ваших выпускников. И это благородно…

Мра Борнхильдер хмыкнула.

О да, благородство — не та материя, которая была ей понятна.

— Речь идет не о вас, не о них, а о девушках… убитых девушках. Или других, что еще умрут из-за вашего упрямства…

— Или вашей некомпетентности?

— Моей? — Катарина шагнула. Ее не пугала эта женщина в сером наряде, перехваченном железным поясом. — Конечно… где мне равняться с вами… дознаватель. Или старший дознаватель?

Монахиня не удивилась.

Кивнула.

— Старший, — подтвердила она. — Но это было давно. Я удалилась от тех дел.

— А они от вас?

— Что вы хотите знать? — она вдруг разом растеряла былой напор. — У нас непростые дети. Сюда попадают далеко не сразу…

Она протарабанила пальцами по подоконнику и повернулась к Себастьяну.

— Давно я не видела никого с той стороны… шоколаду привезли?

— Нет, — он несколько растерялся.

— Экий вы, недогадливый, — упрекнула монахиня. — Шоколад, помнится, в Познаньске очень хорош был. Особенно вот трюфеля. Настоящие трюфеля, милочка, катают вручную. Обсыпают живым какао, а там уж и в золотую фольгу закручивают. У нас таких не достать…

— Я вам пришлю, — пообещал Себастьян, ручку целуя. Ручка была такова, что без особых усилий и шею свернуть могла бы.

— Врешь…

— Слово князя… почтою.

— Ну если почтою… — она хмыкнула и подбородок потерла. — Кто вас интересует? Дела не дам, это незаконно, а вот впечатления… впечатлений, извольте…

…она прятала лицо в розы.

Хихикала.

Жеманничала. И с каждым мгновением раздражала все сильней. Она брала кусочки из его тарелки, находя эту игру забавной, а он разглядывал белую шею, примеряясь к тому, как будет резать.

Это помогало.

…снова вечер.

Уже не ресторан, куда он водил ее вчера. И не позавчерашнее кино, совершенно глупое, но одобренное цензурой. Она смотрела, задыхаясь от восторга, и в отличие от сегодняшнего дня, восторг был искренним.

— Ты такой бука, — она провела язычком по губе. — Что-то случилось?

— Это по работе…

— Расскажи…

— Прости, не имею права.

Вздох.

И розы. И трепетные ресницы, слезу прикрывающие… и обида, нарисованная на этом личике неумело. Ничего. Уже недолго ждать. Скоро он избавит ее от фальшивых красок и фальшивых эмоций. Боль будет совершенно настоящей.

— Нам пора, — он встал первым, осознав, что еще немного и не справится с собой самим, убьет эту дуру прямо здесь.

— Уже?! — ей явно не хотелось уходить.

Как же… сегодня она впервые переступила порог его жилья.

Ее любопытство было жадным. И она не удержалась, прошлась по квартире, заглянула в ванну и туалет, в кладовку тоже нос свой сунула. Неужели всерьез ждала, что именно там он хранит трофеи?

…потом был ужин.

Щебет надоедливый. И она ждала иного, вновь позабыв про роль невинной девочки. Женщина… глупа… почему они все полагают, что стоит раздвинуть ноги, как мужчина утратит разум?

— Прости, но мне действительно пора. Ночное дежурство, — соврал он легко. И девица поверила. Вздохнула. Огляделась.

— У тебя тут очень… мило. В другой раз, да?