Екатерина Ленькова – Легенда о наследнике Артурия. Убить Элею (страница 11)
– А я не прибрала твою комнату, ох, прости мою старую дурную голову!
Трактирщица шла медленно, едва передвигая ноги. Тени уродовали лицо, превращая улыбку в оскал. Она была уже совсем близко. Тёмная грязь на руках и под ногтями напоминала запёкшуюся кровь.
Я хотела бежать – но, вопреки кричащему об опасности внутреннему голосу, вопреки разуму и, даже, собственному желанию – стояла, глядя трактирщице в её чёрные глаза. Она – хозяйка. Она может ходить по гостевому дому, сколько захочет, и меня не должно это беспокоить. В комнате должны помыть пол. А я… Огромным усилием воли делала мелкие шажки назад, но трактирщица медленно и неотвратимо приближалась. Я чувствовала, как от неё пахнет по́том и тряпьём.
– Я принесу ужин прямо в спальню, добрая госпожа. Вам нездоровится? В таком случае, нужно отдохнуть, – весело щебетала она, но её лицо…
Бледная кожа выглядела как застывшая маска. И этот стеклянный взгляд… Глаза – чёрные бездонные зрачки с молочно-белыми радужками и желтоватыми склерами.
Я коснулась ручки двери…
Наваждение пропало. На меня смотрела стареющая, не следящая за чистотой женщина. Она прошла в комнату. Резво принялась елозить шваброй по полу.
– Как неудобно! – Восклицала трактирщица. – Что происходит с моей головой? Раньше я не забывала про дорогих гостей и не оставляла их без заботы надолго!
“Кажется, не одна я схожу с ума.”
Когда она ушла, осталось стойкое чувство тревоги и брезгливости, а ещё – на краешке сознания пульсировало понимание. Кажется, я всегда знала это. Оно прольёт свет на всё, что здесь происходит.
Уснула мгновенно, поперёк кровати, и лишь обрывки мыслей пронеслись в затухающем сознании.
“Инир… поговорить с Иниром… вытащить Инира из мешка… лишь у одного создания в мире может быть такой взгляд.”
6 глава. Дар в действии
Утро не задалось. Затылок, виски, лоб – всю голову будто сдавливало раскалённым обручем. Я до обеда провалялась в кровати. Только обещание, данное пленной ниэле, сподвигло вылезти из-под одеяла. Не могла я её подвести.
Спускаясь по лестнице, коснулась пустого запястья и зачем-то сказала:
– Доброго дня нам, дружище…
Ответа не последовало. Всё, происшедшее раньше сегодняшнего утра вспоминалось тяжело и урывками. Только странные образы плыли в густом мареве.
Туман спускается с холмов. Растекается по лесу, съедая уходящую вдаль тропинку. Размывает очертания деревьев, глушит яркие звёздочки цветов и ягод. Знакомый лес становится чужим. Холодным. Потусторонним. За ядовитой пеленой тумана больше ничего нет. Нет дороги домой. Нет тропы в ниэльскую Рощу. Нет спасения.
Ты потерялась, девочка. Ты будешь блуждать незнакомыми тропами, а, когда выбьешься из сил, туман поглотит тебя. Ты исчезнешь. Лишь капельки росы на том месте, где ты стояла, будут ярче сверкать на солнце, в посвежевшем после тумана лесу.
Из оцепенения вывел Менестрель, поджидающий внизу, у перил.
– Я чувствую, – шепнул он, стоило нам поравняться. – Ты не счастлива, но я исцелю эту застарелую боль, излечу раны, оставленные в душе, – он провёл рукой по моим волосам.
Прикосновение – едва ощутимое, нежнее ветра, уносит ненужные мысли, очищает разум, дарит спокойствие. Боль, терзающая с самого утра, стихает. Я не удержалась. Взглянула в его медовые, с крапинками, глаза… И утонула в них.
– Ты добр, – горло от волнения пересохло. – Но эта боль… проклятие никто не в силах снять, оно въелось в самую мою суть.
– Ты просто не опробовала все методы, – он сжал руку.
Запахло древесной корой, смолой и соломой. Дальними странствиями. Подвигами. Свободой.
– Но сперва сестра, близится полдень, – напомнил Менестрель.
Я кивнула. Мы вышли на улицу в бесцветный пасмурный день и прокрались к задней двери, ведущей на кухню. Наита выглядывала из щёлочки. Заметив нас, она поманила внутрь, где снова запахло едой.
– Ох, как я боялась! – Наита приложила руку к груди. – Хозяйка сегодня неспокойна, чувствует недоброе. Хотела помощника приставить, да я его за водой отправила. Времени мало. Что хотела ты, доброе человеческое создание?
Задумалась. Ниэла выглядела больной: на бледных щеках её алел румянец, руки дрожали.
– Выкуплю тебя у хозяйки, – предложила я.
– Не продаст ни за какие сокровища, – Наита замотала головой. – Ты хорошо колдуешь, чтобы увести меня силой?
– Лучше крестьян, но слабее Ледяной ведьмы, храни нас Небо.
Наита вздрогнула. Выронила из рук стакан с водой, и та растеклась по полу. Я заворожённо смотрела на крохотный ручеёк, текущий по местами сгнившим доскам к моим почему-то босым ногам.
– Элея, очнись… – тихий, нездешний, даже не голос, а далёкое эхо, отзвук коснулся сознания…
Вода – самая загадочная из стихий. Она очищает. Веками хранит тайны. Самые древние предания связаны с водой: Вечное озеро, озёрная Владычица, гномье море, спящий на дне озера Король, Корабль на рассвете, и другие… а, когда много лет назад я упала в реку и едва не утонула – меня спасла она. В памяти отпечатался лишь взгляд голубых глаз, с тоской смотрящих в душу.
На краткий миг сознание прояснилось. Я вспомнила всё. Инира, забытого в мешке на шее, предостережение: “не ходи в одиночку по лесам и не участвуй в ниэльских плясках, ибо то – не благородные ниэлы, которые не покидают Рощи, а отступники, питающиеся страхом и магией жертв.” Взгляд трактирщицы, подаренный накануне – взгляд древнего, злобного отступника. Память снова заволокло туманом, но мгновения хватило для осознания: я в огромной опасности.
В смертельной опасности.
Кажется, Менестрель с сестрой уловили перемену. Пространство растягивалось. Ниэлы медленно отдалялись. Темнота, тягучая и густая, скрадывала детали. Я знала – это лишь передышка перед новым нападением, отлив перед тем, как волна обрушится на побережье и уничтожит всех, не успевших спрятаться.
Хлопок. Вспышка света.
•••
– Ну что ты стоишь, как неродная, моя кровиночка, золото дорогое.
Полная женщина в розовом, расшитом рюшами, платье сюсюкала и трепала мои кудри, а я… я не могла отойти ни на шаг от матери. Краешком сознания понимала, что настоящая моя мать выглядит по-другому, но не могла противиться ниэльской ментальной магии. Это существо приказывало поверить: вот оно – то самое родное лицо. Мягкие руки. Голос, певший колыбельные перед сном. Пахнет от мамы мылом, пирогами. И я действительно чувствовала запах мыла и пирогов, а в облике грязной трактирщицы, одетой в розовое, упорно признавала мать. Это было невыносимо.
Подошёл “отец”. Хозяин трактира смахнул слезу с румяной щёки, протянул пухлую руку.
“Я долгие годы пропадала во дворце, но теперь вернулась – и обрела настоящую семью”, – вертелось в мыслях.
Грязная кухня трактира мгновенно преобразилась в мою кухню – из полузабытого детства. Эти занавески с розочками. Синяя кружевная скатерть на дубовом столе. Висели на стене разноцветные глиняные кружки, которые мы с мамой расписывали. Рядом, в углу, расположилась белая печка, на которой так уютно лежать, свернувшись калачиком.
Посреди кухни соорудили огромное кострище. На брёвнах, привязанные к длинному высокому шесту, спиной друг к другу стояли две девушки. Они дрожали, зажмурившись от страха. Я узнала светловолосую кучерявую дуру в платье из фирона и её некрасивую служанку. В рот каждой был вставлен кляп.
– Мама? – я не узнала свой севший голос. – Что… это?!
«Мама» сладко улыбнулась, обнажив острые зубы.
– Они обижали тебя, деточка моя. Мерзкие человеческие отродья уже не исправятся и, потому, заслуживают казни, – пропела она.
Откуда-то из складок платья извлекла кухонный нож. Он оказался грязный – весь в крови, ошмётках волос и рыбьей чешуе. Меня затошнило.
– Мама, не надо… – сделала робкий шаг назад.
– Вспомни, – пробасил «отец», улыбаясь широко и криво. – Как они издевались над тобой в Академии. Как украли твою домашнюю работу и изрезали её на кусочки, а мать-воспитательница просто посадила тебя в карцер за несделанное задание. Они подложили яйцо пикси, и эта тварь вылупилась в твоей сумке. Они рассказывали, будто в тебе живёт чудовище, и верили, верили в это…
– Но всё в прошлом. Теперь ты отрежешь их поганые языки, – «мать» вручила кухонный нож.
Воспоминания нахлынули волной, а сердце заныло: то болели раны, оставленные людской жестокостью.
“Я обязана отомстить. Месть – единственный способ исправить несправедливость.”
Смотрела на кучерявую дуру, ещё недавно оскорблявшую меня, а теперь угодившую на костёр – и ощущала странную, пьянящую радость.
Мысли текли сами собою: “Желаю, чтобы вы искупались в боли, которая пронзала мне сердце тогда. Вы отняли моё детство. Оставили шрамы. Я – заберу ваши юность и зрелые годы, не справедливый ли обмен?”
Но нечто удерживало от непоправимого шага. Может, понимание, что это всё – ниэльская магия. Может, защита от ментального колдовства, созданная Иниром, не позволила отступникам овладеть мною в полной мере. В какой-то момент стало легче. Я опустила нож, будто бы налившийся свинцом. Потом резким движением отбросила его как можно дальше: если наваждение вернётся, я не смогу быстро поднять оружие.
– Ваша знать – гниль одного сорта, – сладко пела «мама». – И что с тобой делать, милая моя душенька? Костёр подожги!