Екатерина Лазарева – Пари на сводную (страница 31)

Единственные моменты, где мы с Ксюшей даже перекидываемся какими-то словами, хоть и на отвлечённые темы — перемены в универе. Там я периодически вовлекаю её в общий разговор, чтобы хоть что-то от неё услышать. Хоть какой-то взгляд поймать… Чтобы хоть как-то ослабить стрёмное ощущение, что я теперь для Ксюши пустое место.

Там она хотя бы поддаётся — правда, я особо не нарываюсь и большее себе не позволяю. Почти уверен, что в противном случае Ксюша будет вести себя так же, как дома. А я буду выглядеть жалким придурком или даже посмешищем. Да и сама девчонка явно не хочет выносить происходящее между нами на публику. Иначе бы и на отвлечённые темы в разговоре сразу всех со всеми не велась бы.

Она ведь совсем чужая теперь. Как будто искренне безразличная. Я ведь и тратил иногда почти ночи, чтобы сформулировать всё, что чувствую, в письмах, раз уж в сообщении не могу. Но она их похоже, и не открывала. Рвала на мелкие кусочки и выбрасывала.

Задолбался уже обнаруживать в мусорке каждый новый раз что-либо связанное со мной. А по факту как будто меня самого.

Кто бы мог подумать, что такая добрая и мягкая искренняя девочка может быть такой непробивной и как будто даже жестокой. Не верю, что она сомневается в моём раскаянии. И в любви тоже. Тут слепой надо быть. Или она добровольно закрывает глаза?

Вывозить с каждым днём тяжелее. Но не делать это — не вариант. Уже и никак по-другому.

Я ведь и наизнанку готов вывернуться, был бы подходящий для этого случай. Но случая как не было, так и нет. Да и то… Поможет ли?

Остаётся только биться лбом об эту ледяную стену снова и снова. К чему-то это да приведёт. Хотя, скорее всего, к тому, что когда-нибудь окончательно долбанусь об неё.

**********************

Я совсем безнадёжен. Мы всего-то зависли друг напротив друга у ванной, а я уже готов сорваться и ломиться к ней в дверь, снова и снова признаваясь во всём сразу. Хотя в последнее время как раз это не делаю. Подарки дарю, записочки перестал строчить. Не вижу смысла. Жду, когда и если Ксюша будет готова внять всему, что хочу сказать.

Но сегодня как будто не готов ждать. Действовать хочется. Даже умом понимая, что смысла нет.

Хорошо хоть отец сегодня рано приходит домой. Просидев пару часов у себя в комнате, захожу на кухню, где он доедает обед, вижу его и заставляю себя сесть рядом, а не рваться к Ксюше. Она уже, наверное, настолько привыкла к моим порывам, что они у неё вполне искренне ничего не вызывают. А скоро, может, даже бесить начнут. Прям раздражать. А потом и отвращение ко мне появится.

Что уж отрицать — это более реалистичный сценарий, чем оттаивание ледяной стены.

— Как в универе? — спрашивает папа, вполне миролюбиво начав разговор.

Хотя с момента, как понял, что я не выполнил обещанное, почти не говорил со мной. Не игнорил, как Ксюша, конечно, но более формально общался, односложно. Не так участливо, как сейчас.

Впрочем, тут как раз удивляться нечему — я ведь слышал, как батя за меня вписывался. Уверен, он меня всё равно любит. А вот она…

— Да как обычно, — кладу себе картоху с мясом разогреться. — Как на работе?

Папа усмехается чему-то, причём довольно мрачно. Мгновенно напрягаюсь. Эмиль всё-таки решил продлить себе веселье?..

— Вот как раз об этом, — неловко начинает отец. — На работе нормально. А могло быть плохо, да? — он ловит мой взгляд своим, ведь я как раз сажусь рядом за стол.

Хмурюсь, не совсем улавливая суть такой формулировки:

— В смысле?

— В смысле если бы ты пошёл против Эмиля и заупрямился с отменой спора, — уверенно шарашит отец по фактам. — Ты это ради меня сделал, да?

Мгновенно напрягаюсь. Я ведь не хотел этого говорить, потому что беспокоился, что отец на принцип пойдёт ради отмены спора. И, может, даже сам нарвётся на папашу Эмиля, лишь бы не зависеть от его решения. Но теперь, когда слышу прямой вопрос, вдруг понимаю, какой я идиот.

Батя ведь не дурак рисковать не только хорошей карьерой, но и всеми нами. Бросаться против влиятельного типа… Выпендриваться можно и иначе. Как и отстаивать своё.

М-да… Почему такие простые истины лезут в башку только сейчас?

Я ведь так много думал обо всём этом. Но проблема решалась куда проще, чем накрутил себе. Я просто должен был учесть разумность отца и довериться ему, попробовать вместе решить проблему. Ксюше, кстати, тоже. Объяснил бы всё, как есть, пока не зашло слишком далеко, пока ещё только создавали доверие. А в итоге я разрушил всё это. Держал в себе грузом, который заставлял утопать всё глубже, теперь почти без шансов вынырнуть.

И то это «почти» больше потому, что не могу смириться, что его нет.

Папа выжидательно смотрит, понимающе как будто, при этом не торопя с ответом. Занятно, кстати, что несмотря на мой выбранный откровенно раздолбайский путь, батя вроде как не осуждает больше и как будто на моей стороне. Понимает. Хотя ведь я бессмысленно, получается, продолбал все шансы.

Хотя нет. Почти все. Опять же, потому что без «почти» теперь никак. Только на нём и держусь.

— Откуда ты знаешь, что это был Эмиль? — наконец обретаю дар речи. — Ксюша сказала?

Упоминание одной только такой возможности почти не вызывает ковыряющую бесполезную надежду. Ну разве что слегка. Но… Если они с папой обсуждали это всё и Ксюша упоминала Эмиля, то, получается, искала мне оправдание? Разбиралась в причинах?

Пусть даже не со мной. Пусть даже я пытался ей их выложить снова и снова, пока она упорно не хотела слушать. Всё равно, если это так….

— Не хотела говорить. Но я догадался, — вполголоса проговорил папа, с внимательной задумчивостью глядя на меня, толком ничего не съевшего. И не могу сейчас жрать, хотя отец многозначительно и на тарелку мою поглядывает. — Ведь не дурак. Вижу же, как ты её любишь.

Сжимаю челюсть. Не хотела говорить, значит… Получается, всё Ксюша понимает, пропускать через себя не хочет, вникать. Вычеркнула меня уже.

— Она не видит, — усмехаюсь мрачно.

Да, говорю, как нуждающийся и обиженный, я в курсе. Плевать. Тем более что папа, похоже, не считает, что я совсем уже расклеился, кивает с сопереживанием.

— Потому что сама слишком любит, так сильно, что боится, — при этом уверенно мягко заявляет.

И, наверное, он прав. Хочется верить. Хотя упёртость Ксюши всё сильнее давит. Никаких просветов же нет…

Не считая того, что сегодня несколько раз на меня в универе смотрела. А потом в ванной зависла, и притяжение там слишком ощутимым было… Последствия разговора с отцом?

— Надо было ей сразу сказать, — подытоживаю и без того очевидное.

— Да, — соглашается папа. Потом вздыхает ещё раз, только более протяжно и тяжело. И вдруг, прочистив горло, добавляет: — Но не кори себя, что не решился. Хотя я тебя понимаю. Сам себя корю, что тоже не решился сказать тебе про квартиру сразу, и в итоге получилось некрасиво, в твой день рождения. Ты, по сути, повторил мою ошибку, и твой близкий человек тоже пострадал. Но началось всё с меня. Мне надо было постараться решить вопрос с квартирой иначе или хотя бы сказать тебе. Уверен, твои эмоции по этому поводу и подтолкнули тебя на спор. Прости, Слава. Я смалодушничал. Но сделаю всё, чтобы исправиться.

Подвисаю с таких параллелей. А ведь и не задумывался даже. Получается, сам же был на месте Ксюши, когда счастлив до одури, всё хорошо и предвкушение дальнейшего крутого, а потом резкий облом, приземление жёсткое.

Это я сразу выплеснул, а девчонка не стала. Гордая, сдержанная. И раны у неё куда глубже получились.

От воспоминаний того, как всё было, по телу пробегают болючие мурашки. Ёжусь. Закрываю глаза, силясь замять это всё хотя бы в мыслях. Сосредотачиваюсь на словах бати.

Он ведь прощения у меня просит. А я не Ксюша, не гордый и не упрямый — готов дать. Да и раньше уже простил. Как раз с её подачи.

Кто бы мог знать, что сама девчонка будет такой несгибаемой? А меня мириться с родителями подталкивала…

Встречаю взгляд отца и выжимаю из себя примирительную улыбку. Так-то мне искренне уже нет дела до той ситуации, но улыбаться в последнее время совсем не тянет. Правда пришлось усилия приложить.

— Да не нужна мне уже квартира, — говорю зато куда более уверенно.

— Но тем не менее, она будет, а уж что с ней делать, решать тебе, — не менее твёрдо заявляет папа. — Простишь?

Пфф, в чём вопрос. Мне наоборот немного даже стрёмно, что он и моё решение про пари, получается, своеобразно на себя берёт. Конечно, так хотя бы часть груза снимает, правда приятнее думать, что так оно и было, но по факту моя ответственность. И проблемы тоже мои.

— Конечно, уже прощён, — ухмыляюсь, хоть и серьёзнею быстро. — И ты прости, часы тоже классные.

Даже показываю руку, на которой они сейчас. Да, с момента, как для Ксюши демонстративно надел, и вправду не снимаю почти. Нравятся они мне уже. Кайфовые. Я даже рад, что они, а не квартира. Не хочу переселяться. Ксюшу каждый день видеть хочу.

Отец улыбается на мой жест. В отличие от меня, не натянуто ничуть, с теплом.

— Ты уже извинялся, хотя тебе не за что, — напоминает серьёзно. — Не передо мной.

Да уж… А проще было бы перед ним.

— А она не принимает моих извинений, — снова как будто жалуюсь, но снова напевать.

Правда ведь легче хоть немного, но становится, от доверительных разговоров с папой. И почему мы раньше их особо не практиковали?