Екатерина Лазарева – Пари на сводную (страница 28)

Явно так обозначает папе, что не стоит тему развивать. А он, конечно, понятливый.

— Спокойной ночи, — мягко отвечает и, судя по всему, вот-вот выйдет.

Быстро отлепляюсь от двери. Так и остаюсь ни с чем.

Глава 17. Ксения

До сих пор в голове не укладывается. Слава… Я верила ему, как никому. В некоторых моментах даже больше, чем самой себе. Думала, мы знаем друг друга, чувствуем, любим.

Боже, я представить себя не могла, что это всё было ради спора. Не думала, что Слава способен на такие поступки. Ему настолько хотелось квартиру, что был готов разбить мне сердце ради неё. И нет, я всё ещё не считаю, что для него это норма. Не вижу этого в нём. Но от того ещё больнее.

Скорее всего, Слава не только хотел квартиру, но и разозлился на меня за то, что вместо подарка ему Максим Леонидович оплатил мне учёбу. Возможно, сводный даже ненавидел меня. Потому и пошёл на такое. Ведь вспомнить только, как разговаривал со мной в первые дни…

Я даже чётко помню момент, с которого Слава стал вести себя иначе, пытаться со мной сблизиться, смотреть как на девушку… И по этому же дню вдруг определяю, когда сводный на меня поспорил. Уверена, что это было в столовой после того, как я проигнорировала его вопрос по поводу меню. Он ведь тогда с Эмилем как раз стоял… И смотрели на меня оба потом, я ведь чувствовала.

Чёрт… Как же невыносимо думать об этом. Мерзко и больно. Я ведь была готова стоять за нашу со Славой любовь хоть против всего мира, даже против его отца — который, как оказалось, всё знал.

Сложно винить Максима Леонидовича. Он, видимо, верит в своего сына, раз предоставил ему разбираться самому. Только вот Слава, похоже, куда больше хотел выиграть, чем смягчить мне удар. Ничего не рассказал, не отменил спор… Видимо, и не собирался — отцу только пустые обещания давал.

Интересно, кстати, как вообще Максим Леонидович обо всём узнал?..

Ну вот опять. Опять я цепляюсь к любой мелочи, пытаясь хоть немного оправдать Славу в своей голове. Непонятно даже, зачем. Как будто это что-то даст. Как будто станет меньше ныть внутри…

Да, возможно, сводный и не так уж легко шёл до конца, потому и поделился с отцом. Возможно даже обещания были не такими уж пустыми — но какая разница, когда в нужный момент Слава сделал очень даже определённый выбор?

Он расставил приоритеты. Теперь моя очередь. И я должна думать только о себе: о том, как мне выйти из разрушающей тоски, не сломаться и не очерстветь. И это всё при том, чтобы выносить каждодневное присутствие Славы со мной в одном доме.

Днём я вроде бы справляюсь. Срастаюсь с маской безразличия, с которой реагирую на все знаки внимания Славы. В соцсетях и по номеру я его заблокировала, когда приближается — надеваю наушники и врубаю музыку, из комнаты почти не выхожу, дома бываю всё реже. Отвлекаюсь то на тусовки с однокурсниками, для которых всё больше своей становлюсь, то на новую подработку: исключительно для себя. И даже на пользу учёбе: становлюсь лаборанткой на кафедре в универе. Работа непыльная, в основном поручения выполнять, но зато с преподавателями своеобразно сближаюсь, у них на виду, лояльнее ко мне уже относятся. Да и от Славы эта работа отвлекает.

Его подарки я выбрасываю в наш же мусорный пакет; а записки, которые подсовывает мне под дверь; сначала рву, потом туда же. Чтобы не было соблазна позже, как дура, оттуда вытаскивать и читать. После того, как однажды ночью чуть не докатилась до этого, стала рвать на как можно более мелкие части.

И да, ночи всё ещё мне не подвластны. Мало того, что даже после изнурительного дня не могу сразу заснуть, так ещё и мысли о Славе в голову лезут постоянно. И слёзы сами собой из глаз льются. Мысленно прокручиваю воспоминания: его старания на день рождения, наши свидания, поцелуи, мой сюрприз в гостиничном номере… С последующем сюрпризом от Славы, не менее впечатляющим причём.

**************************

Максим Леонидович больше не предпринимает попыток оградить меня от Славы, с этим справляюсь я сама. Но в какой-то степени даже интересно, отчим и вправду верит в искренность своего сына? Хоть и сочувствует мне, но ведь на его стороне, я это чувствую. Иногда даже ловлю его напряжённые взгляды в момент, когда выбрасываю очередной жест внимания от Славы.

Как, например, сейчас. Выбрасывать бесконечно милого плюшевого мишку с сердечком, конечно, тяжело, а потому я просто пакую его к остальным подобным вещам — отдам в детский дом. А Максим Леонидович безотрывно смотрит.

— Он сам мне рассказал, — неожиданно говорит. Вроде бы осторожно, но в то же время с нажимом каким-то настойчивым.

Пожимаю плечами, даже не разворачиваюсь. Хотя, конечно, прекрасно понимаю, о чём речь.

— На Славе лица не было. Не поверить в раскаяние было невозможно, а потому когда он сказал, что отменит спор, у меня никаких сомнений в этом не было.

Прикусываю губу до боли, чувствуя, как в глазах снова щиплет. Боже… И сколько же слёз способно у меня вырабатываться? И так почти каждую ночь подушка мокрая. Даже не думала, что могу быть такой беспомощной.

— Я много раздумывал, почему он это не сделал… Спрашивал его, не говорит. Но уверен, причина там весомая. С кем он спорил, не знаешь?

Нет. Я не хочу обсуждать эту тему с Максимом Леонидовичем, давая ему возможности оправдать сына. Не хочу вникать в это, прокручивать в голове, цепляться за слова отчима. Вспоминать, что на кону там были огромные деньги, которые для нашей семьи объективно неподъёмны. Ну и пускай Слава по глупости и на эмоциях вляпался в спор, но мог бы рассказать мне потом, если так жалел.

Этот разговор бесполезен. От него только хуже, а и без того дерёт.

— Ксюш? — мягко торопит Максим Леонидович.

— Какая разница, — выдавливаю чуть сорванным голосом.

— Посмотри на меня, — настаивает отчим. — Повернись и посмотри.

В груди надрывно тянет от этой просьбы, которую можно и приказом назвать. По крайней мере, ослушаться не получается. И хочу — не показывать же отчиму, что еле держусь, и не могу в то же время. Слишком уж требовательно он говорит. Как о чём-то невероятно важном.

Делаю глубокий вдох, усиленно цепляю на себя маску непроницаемости и разворачиваюсь. Внимательный взгляд отчима тут же впивается мне в лицо, а я упрямо не смотрю в глаза в ответ.

Впрочем, судя по всему, меня это мало спасает. Потому что Максим Леонидович вдруг заявляет с тёплой уверенностью:

— Ты ведь тоже его любишь.

— Нет, — настойчиво отрицаю.

Больше даже с собственным по-дурацки щемящим от «тоже» сердцем спорю, чем с Максимом Леонидовичем. Но, кажется, неубедительно и для одного, и для другого. Ничуть не становится легче от собственного выпада, скорее наоборот, чуть ли не неловко. Словно разоблачаю себя сама.

— Ты мне сама говорила, помнишь? — как-то ласково возражает Максим Леонидович. — И была гораздо более убедительна, чем сейчас. Я даже обрадовался за сына, что такая девушка за него горы готова свернуть. Редкость такая любовь.

Ещё некоторое время назад я испытывала бы даже что-то типа гордости за то, что у нас со Славой так. Я и правда готова была чуть ли не рвать за него, до конца стоять. Но сейчас думать об этом даже как-то унизительно. Чувствую себя наивной идиоткой, растоптанной в грязь. И каждое слово Максима Леонидовича скорее бьёт, чем убеждает.

— Хватит, — почти раздражённо то ли прошу, то ли требую.

Он тяжело вздыхает.

— Я не желаю тебе зла. Разве ты мне не веришь? — в его голосе и взгляде столько тепла, что мне приходится приложить огромное количество усилий, чтобы не заплакать. — Ксюш, я уже успел тебя полюбить по-отечески. Да и как иначе? Ты просто чудо, да ещё и дочь моей любимой Снежки. Я бы не стал тебя мучить этой темой. Но чувствую потребность вмешаться.

Конечно, я верю Максиму Леонидовичу. У меня не от оснований сомневаться в нём, хотя вот в Славе тоже не было… И всё же с его отцом иначе всё. Он не стал бы просто так подыгрывать сыну.

Но как я могу просто отбросить всё, что было? Мне просто-напросто страшно. Я верила Славе без оглядки. Больше на такое ни за что не пойду — падать вниз с такой высоты было чертовски больно. Кажется, я даже не выжила.

— Не стоит, — хоть и мягко, но предостерегаю Максима Леонидовича.

Но тот, конечно, такой же упёртый, как его сын. Смотрит так, будто понимает, но при этом продолжает:

— С кем он спорил? Скажи, пожалуйста. Это важно.

От напряжения сердце совсем уж гулко бьётся в груди. Боже… Я ведь только недавно перестала ночью размышлять о самых разных нюансах, ища оправдания Славе. Злилась на себя за это, пыталась отучиться, переключаться, но толком не получалось. Лишь в последнее время вроде бы отступило.

Но явно временно — теперь, когда эти оправдания ищет другой человек, причём вроде как объективный, меня чуть ли не на части рвёт от противоречий, страха и обиды. А ещё идиотской и совершенно непростительной надежды, перед которой я беспомощна.

Я ведь знаю, что будет, если я озвучу имя Максиму Леонидовичу. Примерно представляю, что он скажет дальше. То же, что я сама себе мысленно шептала не раз.

— С другом, — бурчу.

Я, конечно, не рассчитываю, что Максим Леонидович удовлетворится таким обтекаемым ответом. Но не попытаться не могла. Потому что чёртово подсознание уже подсказывает, почему Слава на самом деле не отменил спор. Его отец вот явно уверен… И только увереннее становится от моего ответа и наверняка недовольного взгляда.