Екатерина Лазарева – Пари на сводную (страница 27)

— Зачем? — равнодушно бросает. — Твои деньги, тебе и решать, куда их тратить.

Конечно, я знал, что этот жест ничего не изменит. И не ради обратного это проделывал. Но… Ксюша что же, мне больше не поверит?

Впрочем, я пока ей толком и не говорил ничего. Самое главное опустил. Делаю к ней шаг, пытаясь заглянуть в лицо, и отчаянно сообщаю:

— Ксюш, я правда тебя люблю, — вижу, как она вздрагивает, и у самого дыхание спирает. Аж слова теряются. Что добавить? Как доказать? — Прости, что всё так началось, — только и добавляю чуть тише.

Но неужели она не чувствовала всё это время, которое мы встречались — а это вообще-то больше месяца — что я искренним был? Да моя влюблённая рожа любому выдавала меня с потрохами. Папа вот сразу понял. Далеко не только он. Ксюша тоже во мне не сомневалась.

Неужели совсем от этого оградилась? Не смотрит на меня.

— Помнишь, ты просил меня никогда с тобой не разговаривать? — неожиданно спрашивает чуть дрогнувшим голосом.

— Просил, — с горькой усмешкой повторяю. Мягко она выразилась. Я скорее требовал, причём довольно жёстко. — Помню.

Ксюша поднимает на меня голову, заставая чуть ли не врасплох одновременно глубоким и пустым взглядом.

— Возвращаю тебе просьбу, — говорит серьёзно, без вражды, но с раздирающей отчуждённостью.

Внутри что-то щёлкает. Вроде бы понятно, к чему она спросила и логично, что к такому подвела, но… Нафиг разум, это слишком невыносимо.

В какие-то секунды преодолеваю между расстояниями и просто сгребаю Ксюшу себе. Мне необходимо её чувствовать, прижать как можно ближе, ощутить хоть какой-то отклик. Чтобы хоть немного притупить боль. И её, и мою — нашу общую, потому что чувства девчонки как будто в мои превращаются. Задыхаюсь ими даже больше, чем своими.

И потерянно шепчу куда-то ей в волосы:

— Я не могу. Я ведь говорил, что очень боюсь тебя потерять, — склоняюсь, целуя в висок будто окаменевшую Ксюшу. Может, хотя бы расплачется? Пусть выплеснет… — А ты обещала, что этого не будет, — зачем-то напоминаю, хотя ставить ей это в укор сейчас бессмысленно.

Она начинает шевелиться в моих руках, так и не подняв свои, а я с трудом ослабляю объятия, чтобы девчонка более свободно себя чувствовала. Может, поднимет на меня лицо?

— На тот момент я не знала, что ты меня обманывал, — только и говорит она почти механически, безжизненно, как будто я не чувствую, как сильно у неё бьётся сердце. — Отпусти, — чуть дёргается. — Отпусти же! — срывающимся вскриком, потому что я не пускаю.

Не могу и не буду. Вместо этого наклоняюсь, чтобы поцеловать, одной рукой зарываясь в её волосы и пытаясь удержать голову. Конечно, Ксюша сопротивляется, всячески уворачивается от поцелуя, при этом ещё и взгляд от меня прячет.

— Нет… — задыхаясь, впивается ногтями мне в запястье, пытаясь вырваться. — Нет…

Когда я поцеловал её в первый раз, Ксюша тоже начала в какой-то момент сопротивляться, но пока не долбанула меня в пах, почти не чувствовал этого. И сейчас пру напролом, опьянённый близостью и ведомый отчаянной попыткой удержать её как можно дольше. Окунуть нас обоих друг в друга, хоть что-то исправить, прочувствовать.

Ксюша откровенно лягается, но всё ещё не плачет. Мне кружит голову, пока губы сами собой тычутся куда попадут: то в щёку, то в волосы, то даже в лоб.

По крайней мере, Ксюша ещё не действует грубо. Как во время нашего первого поцелуя, когда действительно хотела оттолкнуть.

А теперь неожиданно кричит:

— Максим Леонидович! — аж цепенею от внезапности, что она отца моего зовёт. Только сейчас вспоминаю, что в этой квартире мы не одни. — Папа! — снова брыкаясь, ещё громче обращается она, видимо, специально не по имени-отчеству, чтобы скорее достучаться.

И, кажется, получается. Словно сквозь вату слышу его шаги, а руки сами собой разжимаются, когда Ксюша снова, уже более настойчиво, вырывается.

Совсем скоро перед нами появляется папа, обеспокоенно переводящий взгляд с меня на Ксюшу и наоборот:

— Что здесь происходит?

— Уберите от меня вашего сына, пожалуйста, — вроде как просит, но скорее мягко требует девчонка.

Её: «вашего сына» звучит с таким презрением, что аж пошатываюсь от неожиданности. Всё настолько хреново?

Знаю, что да. До конца осознать не получается всё равно. Принять — уж тем более.

Папа, похоже, уже понимает, в чём тут дело. Неудивительно — он вроде как быстро соображает, да и в курсе ситуации. А я наверняка на живого мертвеца сейчас похож, там одного взгляда на меня будет достаточно, чтобы понять, как влип.

А Ксюша… Напряжённая такая. Как пружина стальная.

— Пошли, Вячеслав, — чеканит отец, обдавая меня холодным суровым взглядом.

Так и вижу, как мне мысленно затрещину дают. Да, батя не торопил меня с решением ситуации, но думал, что я отменил спор. И вряд ли вообще рассчитывал, что девчонка об этом узнает. И, уж тем более, как-то пострадает.

Не знаю, понял ли папа, что у нас с ней было, несмотря на его попытки помешать. Но это и не имеет значения сейчас. Ничего не меняет. Пусть даже я стал главным разочарованием отца.

Важнее всего — она.

— Ксюш…

— Живо, — резко вмешивается отец, тут же становясь передо мной и аж напирая, почти вытесняя к двери.

Хм, понял, значит. Сжимаю челюсть, колеблюсь какое-то время — но недолго. Меня всё равно отсюда уже двое гнать будут. Сейчас ничего не добьюсь.

На будто потяжелевших взглядах шагаю на выход, смотря перед собой невидящим взглядом. И только успеваю выйти за порог комнаты Ксюши, как папа тут же захлопывает дверь.

А сам, значит, остаётся там… Поговорить?

Многое из того, что я в последнее время вытворяю, казалось бы, мне ни разу не свойственно. Но проделываю это без тени сомнений, словно даже привычно. Как, например, сейчас, когда прислоняюсь к двери, чтобы подслушивать их разговор.

Ксюша никак не показала мне своих эмоций. Даже не обвиняла, не говорила, как ненавидит и какой урод. Может, хотя бы с моим отцом она будет пооткровеннее? Ведь он явно собирается об этом с ней говорить.

Даже не знаю, хочу или боюсь услышать её эмоции.

— Ксюш, мы ведь были на «ты», помнишь? — слышу мягкий голос отца.

И да, ему действительно важно сближаться с ней — чувствовал это не раз. Могу понять. Он ведь искренне любит её мать. Ну вот — я тоже вижу, когда кто-то кого-то любит. Это же сразу видно…

Ей же тоже наверняка. Хоть и неопытная.

— Прости, я постараюсь перестроиться, — судя по голосу, девчонка улыбается.

Хотя и вымучено наверняка. Но так же мягко, как обычно — словно воочию вижу, и сердце пропускает удар.

Чуть ли не срастаюсь с дверью. Хотя пока разговор и не обо мне. Но какие-то эмоции Ксюши уже слышны.

— Очень на это рассчитываю, — впервые слышу, чтобы отец говорил с таким робким теплом. — Первое твоё «папа» я уже услышал.

Может, я зря тут уши грею? Он будет делать вид, что не понимает происходящего? Я, наверное, скорее стану свидетелем душещипательных попыток бати стать для Ксюши вторым отцом, чем узнаю хоть что-то о себе. Вернее, о её отношении ко мне. Её любовь окончательно превратилась в ненависть?

Хмурюсь машинально пришедшей в голову поправке самому себе, что тогда уж в безразличие. Судя по поведению Ксюши. Совсем уж оно отстранённое…

И, чёрт возьми, это хуже всего. Уж лучше ненависть, это тоже своеобразное проявление любви, в её случае уж точно была бы обратной стороной той же медали. Но безразличие… Если оно искреннее, то это уже всё. Это смерть любви, и как будто моя тоже. Как бы пафосно это ни звучало, но правда такое ощущение, что живьём режут.

— Ты знал, да? — вдруг слышу тихий вопрос Ксюши.

Фиг пойми каким образом всё же слышу. Девчонка совсем негромко спрашивает, надрывно как-то. Вроде как не обвиняя, но представляю, каково там отцу перед ней.

И это всё моя вина.

— Да, — вздыхает папа. — Он всё-таки не отменил, но тебе рассказал?

Усмехаюсь. А батя-то действительно ждал, что я отменю спор. Верил в меня.

Хотя я и разорвал бы, конечно, если бы не влиятельность семейки Эмиля. Я без понятия, станет ли его отец потакать прихотям сыночка и губить моего, но так рисковать не мог. И, возможно, не зря, учитывая последнюю угрозу мажора, когда-то считавшегося моим другом.

По крайней мере, именно этим я оправдываю себя, чтобы было хотя бы менее фигово. Не то чтобы получается… Но хоть что-то, чтобы оставаться на плаву.

А Ксюша молчит. Возможно, кивает или мотает головой, но и папа заговаривает не сразу, да ещё и слегка неловко, явно слова подбирая:

— Мой сын, конечно, поступил, как идиот, но правда тебя любит. Не будь это так, я не давал бы ему шанса исправить всё самому.

Застываю. Приятно, конечно, что батя за меня заступился, но гораздо важнее сейчас реакция Ксюши. И в ожидании этой самой реакции я аж не дышу, ещё сильнее жмусь к двери.

Не то чтобы верю в чудеса, но блин…

— Спокойной ночи, — только и слышу её почти холодное.