Екатерина Лазарева – Ад для новенькой (страница 18)
И хочется выпалить, что кто бы, блин, говорил насчёт «долбанулась». Непрошибаемый он вообще. Дурак…
Дёргает бровью и хмыкает.
— У тебя и твоего папочки теперь расширенные услуги? Включая выезды на дом?
Сердце пропускает удар. Да, я уже давно настроилась на то, что Адам знает; но всё равно словно врасплох застигнута. Не так уж просто это лицом к лицу выслушивать. Тем более, когда так враждебен…
В итоге только и молчу, силясь справиться с бурей внутри. Куда там — захлёстывает от всего разом. От его исчезновения и моих расшатанных страхами за две недели нервов, от моего разоблачения и его враждебности, от… От того, что стою тут перед ним как нуждающаяся. Уйти не могу, сдаться тоже. Умом понимаю, что его проблемы — не мои, но сердце принять этого не может. Оно вообще отказывается смириться, что что-то ужасное когда-то произошло именно с ним.
А явно не подозревающий о моём состоянии Адам вальяжно стоит в дверном проёме, плечом упираясь в косяк. Ещё и руки на груди складывает, издевательски ухмыляясь:
— И ко всем клиентам такой подход?
— Пациентам, — зачем-то поправляю севшим голосом. — Нет, ты первый… Единственный.
Нервно запинаюсь, говоря Адаму такие слова. Дурацкие ассоциации лезут в голову. Смущающие, ещё сильнее с толку сбивающие. Смотреть в его прищуренные в недоверии глаза всё сложнее становится.
— С чего такая честь? — на этот раз Адам спрашивает без насмешки, скорее сухо. Почти пусто…
Вздыхаю, настраиваясь на правдивый на этот раз рассказ. Ладно… Кажется, терять всё равно нечего.
— Я давно хотела работать в папином психологическом центре, но он всё считал, что я не готова. И вот, в очередной наш с ним об этом разговор… В общем, он привычно упирался, а я попросила испытать меня на чём-то серьёзном, — чуть снижаю голос, ведь уже с этого момента речь об Адаме…
И о том, что я знаю, насколько ему было нелегко. Знаю, что приходил к папе в центр. Что сам Адам и есть тот самый серьёзный случай…
Смотрит на меня безотрывно и усмехается неопределённо. Больше вопросов не задаёт и ничего не говорит — даже во время паузы.
Снова вздыхаю, прежде чем продолжить:
— Папа никогда не ведёт себя так с пациентами, он вообще считает, что терапия действенна там, где пациент того хочет, — Боже, как же не по себе говорить это всё Адаму в лицо, подразумевая его как пациента. Разве я так его воспринимаю? — Но ты его зацепил, он запомнил тебя. Плюс так получилось, что ты учишься в универе, где ректор — друг папы. В общем, это было, возможно, импульсивное решение, но мы правда думали, что так будет лучше для всех.
Папа хотел ему помочь. Не говорю это прямым текстом, но подразумеваю слишком очевидно. Неловко: преждевременно этим завожу речь, что у Адама есть проблемы. Но какие ещё варианты?
Страшно, что от этого он ещё сильнее отстранится… Дверь у меня перед лицом закроет, например. Помнится, папу вообще нахер послал из-за безобидных вопросов…
Но мне Адам так ничего и не говорит. Лишь молчит, смотрит… Напрягается всё сильнее, хоть и не останавливает меня. Но каким-то образом улавливаю, насколько натянутая струна он сейчас. Даже за внешним спокойствием…
И хотя меня саму едва ли не колотит внутри: не отошла я ещё от всего — силюсь продолжать как можно более спокойно:
— Да, я перевелась в твой универ невзаправду, история о моём переводе тоже ложь. Но всё остальное… — осекаюсь, облизнув разом пересохшие губы. — Всё остальное не было ложью.
Внутри всё сжимается от собственных слов. Я даже и не сознаю до конца, что именно имею в виду. А взгляд Адама становится тяжелее.
— Не было ложью, — эхом повторяет Адам, отведя всё-таки этот свой ковыряющий всё во мне взгляд. — Ты о чём?
Шумно сглатываю. В его голосе нет пренебрежения, но всё равно воспринимаю вопрос именно так. Слишком уж волнуюсь…
Господи, я ещё никогда чуть ли не каждую секунду не готовилась быть посланной нафиг. Выражение про ходьбу по тонкому льду прям отчётливо обретает смысл в моей голове. Но при этом всё равно уверенно отвечаю:
— О нашем общении. Оно было искренним. Если честно… — осекаюсь, сбиваясь, потому что подхожу к самому сложному. Тому, что придётся признать не только перед Адамом, но даже и перед собой: — Всё было искренним, — да, я, чёрт возьми, и о поцелуях тоже говорю. И аж вздрагиваю, когда Адам снова смотрит на меня. Только вот толком не замечаю, как именно: эмоции как будто глаза застилают, невидящим взглядом уставляюсь перед собой, даже толком не на него. — Я только в первый день пыталась воспринимать тебя, как пациента, но ты всеми своими действиями лишил меня этого шанса.
Издаю дурацкий нервный смешок, вспомнив, как Адам затащил меня в заброшенную кафедру и сразу набросился с поцелуями. А потом, чёрт возьми, пикник был…
По коже жаром обдаёт, как вспомню ту возмутительную выходку Ада — а на этот момент это был именно Ад — с Катей. Как смотрел на меня, двигаясь в ней....
У меня и тогда ощущение нашего воздействия ярким было, как будто это со мной Ад занимался тем необузданным пошлым сексом. А уж теперь… Когда мы сблизились… Когда стою тут перед ним и без того смущённая…
Молчит. Но усмехается как-то странно.
— В общем, задание давно перестало быть для меня основной мотивацией, — силюсь продолжить. — И сюда я пришла не потому, что папе это было нужно, а потому… Потому что это было нужно мне. Я волновалась. Я буквально с ума сходила, не понимая, где ты и что происходит. Я… — голос предательски срывается. — Я так больше не могу.
Сама без понятия, что имею в виду этой последней фразой. Но Адам смотрит пристальнее, причём очень серьёзно, хоть и с застывшей ухмылкой на губах.
— Ещё скажи, что ты влюбилась в меня, — бросает насмешливо. А потом сжимает челюсть так, что я вижу желваки на скулах. И вдруг добавляет чуть тише, то ли требуя, то ли даже… прося: — Скажи....
Боже… Сколько же надрыва в этом простом слове, сколько интимности сейчас между нами. Разом врасплох настигает. Смотрю на Адама, не веря, что действительно слышу это.
Не издевательский вопрос: это как раз вполне в его духе, но просьба… Как потребность звучит. Не просто желание, а необходимость, чтобы я это сделала.
Сглатываю, прислушиваясь к себе. Я ведь не ради этого пришла… Ну не влюбилась же в Адама на самом деле?
Но глядя в его напряжённое лицо, в потемневшие завораживающие особенным блеском глаза, я неожиданно сдаюсь:
— Да… — с трудом узнаю свой дрожащий голос. — Да, я в тебя… Влюбилась, — с каждым словом говорю всё тише и взгляд уже толком не удерживаю. А сердце-то как колотится…
Не знаю, поверит ли мне Адам, но оно явно верит. Откликается, сжимается волнительно…
Не смотрю на Адама, потому не вижу его реакцию. Вслух он её не выражает… Но в следующую секунду вдруг притягивает меня к себе резким рывком, сразу целуя.
Но целует при этом неспешно и почти мягко, отчаянно как-то. Теряюсь… Совсем Адам другой в этом поцелуе. Столько чувственности, жажды даже, но в то же время осторожности щемящей.
Правда верит мне? И даже более того… Хочет верить?
Отвечаю. Обнимаю за шею, пальцами волосы на затылке перебираю, толкаюсь языком в рот. Меня срывает мгновенно. Каждый поцелуй с Адамом ведёт именно к этому, но если раньше я сопротивлялась подобным ощущениям, теперь просто не могу. К чёрту благоразумие и мысли о том, что будет дальше. Сейчас мы слишком явно тянемся друг к другу, даже нуждаемся.
И Адам теперь целует иначе. Торопливо, голодно, жадно, глубоко. Берёт меня за талию, к себе жмёт, крепко держит. Пьянит напором и собой.
Чувствую его возбуждение, да и сама хочу дальнейшего. Так сильно, как никогда и ни с кем. Хотя у меня и был всего один парень…
Адам затягивает меня к себе в квартиру, а я позволяю. Закрываю за нами дверь, и от этого машинально разрываю поцелуй. Сердце тут же колотится сильнее: мы хоть и продолжаем цепляться друг за друга, но уже не целуемся и вот-вот столкнёмся взглядами…
Не то чтобы я этого боюсь, но волнительно очень. Две недели отсутствия… Другие проявления вредности, непредсказуемости и даже недоступности притом, что сам всё инициировал между нами…
— Я начинаю тебе верить, — от его насмешливого шёпота губы обдаёт горячим дыханием.
Не успеваю ни ответить, ни в глаза посмотреть: Адам наклоняется, носом мне по шее ведёт, запах вдыхает. Потом целует… Дрожу всем телом.
Адам явно это улавливает, руки вот уже куда свободнее распускает. Одна мне под джинсы забирается, сжимает попу, гладит. А свет в коридоре выключен… И эта мысль сидит на задворках подсознания, пронзает даже.
Я позволяю себя лапать, но сама не распускаю руки так, как хочется. Не лезу ему под футболку, ведь не знаю, где там шрамы или что он хочет скрыть… Чертовски тянет рискнуть: включить свет, снять с Адама всю одежду, настоять, чтобы открылся…
Но нет, сейчас, когда между нами всё настолько отчаянно и уязвимо, не решаюсь. И без того ощущение, что по тонкому льду ходим теперь уже оба. И если провалимся, не выживем.
Потому пусть по его правилам… Главное, чтобы прошли через этот лёд. Это действительно кажется настолько важным, что я готова чуть ли не на всё. Разбираться с остальным будем потом…
Глаза в глаза… Дыхание в дыхание… Кожа к коже…
И вот уже моя одежда почти полностью снята, его нижняя тоже валяется на полу. Мы остаёмся в коридоре, как будто слишком не в силах друг от друга оторваться, чтобы пройти куда-то ещё. Не в силах или даже боимся…