Екатерина Лазарева – Ад для новенькой (страница 20)

Хорошо, что она хотя бы ничего не говорит. То ли чувствует, что не стоит, то ли просто не знает, что тут сказать. В любом случае, спасибо ей за это.

— В плену они заставляли меня делать разную тяжёлую и даже грязную работу, избивали и издевались. Придирались ко всему, когда я выполнял одно, тут же придумывали другое, заставляли унижаться за еду. Вышибали из меня личность, — нет, рассказывать подробности я не буду… На моей спине и без того много чего заметно. И ожоги, и шрамы от избиений, и порезы.

А самое ужасное — я видел других детей, которых продавали то в рабство, то на органы. Иногда их запирали в подвале, а меня приставляли охранять его. Я бы мог их отпустить… Но боялся. В какой-то момент во мне и вправду было слишком много страха.

Переломный момент случился, когда при мне один пацан отчаянно бросился на главного ублюдка, собираясь его прикончить. Конечно, умер в итоге сам мальчик, причём жестокой смертью, но его храбрость впечатлила тогда десятилетнего меня. Заставила понять, что сопротивляться ублюдку не просто можно, но и нужно. И цена не имеет значения.

— Я понял, что если наброшусь на них так же, как он, тоже умру. Не то чтобы я этого не хотел, — криво усмехаюсь, вспоминая, насколько тогда презирал свою жизнь. — Но умереть, оставив их в живых и позволив им продолжать свой бизнес, ломать жизни…

Качаю головой, не договорив. И вдруг улавливаю, как трясётся Роза. В беззвучных рыданиях…

Кажется, она начала плакать ещё с момента, когда я рассказывал про того пацана. Но тогда я был слишком в тех воспоминаниях, чтобы обратить на это большее внимание. Лишь в подсознании зафиксировал. А теперь торопею. Не слишком ли много я в неё изливаю? Как бы кратко ни говорил…

С другой стороны — а как ещё Роза примет моё решение? Не просто поймёт, а смирится с ним. Я же к этому её подвожу. И мне положено быть жестоким.

— Я готовился к побегу, зная, что вернусь за ними, — продолжаю говорить, даже не пытаясь утешить Розу. Словно отключаю для себя её слёзы. В какой-то момент даже её прикосновение и нашу близость перестаю так уж остро воспринимать, глушу. — Потому готовился очень хорошо, наплевав на риски и толком не боясь быть застуканным. Так, как может делать только человек, которому нечего терять. Глазами и на ощупь изучил их логово полностью: и как построено, и каждый угол, плитку, особенности. Наизусть уже знал, но продолжал каждый день зубрить снова. А сбежав, закрепил эти знания на бумаге там же выстроив схематичный план по тому, как незаметно туда пробраться. Накидал несколько вариантов на всякий случай. У них есть слепые зоны, и всё это остаётся актуальным, потому что я умудрился настроить записи с их камер так, чтобы они передавались мне. Никто это так и не просёк, и даже сейчас я могу наблюдать за ублюдками. Навыки их охраны мне тоже известны: наблюдал за ними в деле так въедливо, что на подкорку записал себе. Запоминал любую мелочь, проскальзывающую в речи. Выучил и привычки: как их, так главных ублюдков. При всём этом я уверен, что моего появления никто не ждёт. В какой-то момент я изображал именно то, что они хотели во мне видеть: полностью сломленного жалкого недочеловека, который, даже сбежав, ни на что большее не пойдёт. Скорее всего, они уверены, что я либо сдох где-то в подворотне после побега, либо теперь до конца жизни буду тени своей бояться и шарахаться от всего, ожидая, что меня найдут. Полиции они не боятся. Потому особо ничего, как сами думают, не теряют с моим побегом.

— Боже… — еле выдавливает Роза. — Это… Это всё… Просто кошмар…

Ей ни к чему подбирать слова или выражать как-либо участие: во-первых, я это слишком чувствую и без того, а во-вторых, оно скорее дербанит. Жалость Розы — последнее, что мне нужно.

Я ведь рассказываю ради того, чтобы иллюзий не было. Только ради этого. А потому желание наконец вырвать руку из её растёт буквально в геометрической прогрессии.

— Роза, — вздыхаю, всё-таки пока не предпринимая никаких действий. — Ты мне очень нравишься. Такая живая, милая, настоящая. Некоторое время меня даже раздражали эти твои искренность и дружелюбие, но лишь потому, что было тяжело в них поверить. Мы как будто из разных миров. И твой мир действительно прекрасен.

Чувствую, как на этих словах девчонка издаёт дрожащий шумный выдох и жмётся ко мне крепче. Она ведь не дурочка… Должна понимать, что это не подводка к признанию в любви или тому подобной ванили.

— Но его недостаточно, — безжалостно перехожу к сути. Обрубаю резко: и словами, и действиями. Убираю свою руку из её, отхожу и от Розы, и от окна, иду к футболке. Вроде как справляюсь с решительными жестами, только вот посмотреть ей в глаза всё равно не получается. Не хочу видеть ответного выражения. — Тебя недостаточно. Меня недостаточно. Я не могу жить в мире, где есть эти ублюдки. Они должны сдохнуть любой ценой. Абсолютно любой.

Сжимаю челюсть — в голове вопреки словам яркие картинки того, чем мы занимались с Розой вчера. Офигительные были моменты. Даже слишком — что теперь нереальными кажутся с приземлением в реальность.

Нафига я вообще заставил Розу сказать, что она в меня влюблена? Лучше бы разошлись на том, что она выполняла папочкино задание — не больше и не меньше.

Но даже будь оно так… Сущей мелочью теперь кажется. Всё равно бы не отпустил Розу вчера. Вот просто необходима она тогда была, сама того не зная.

Какой же давящий сейчас воздух между нами.

— Даже ценой моей жизни, — обозначаю и без того очевидное, уже подходя к ящичку, где готова амуниция.

Пойду на дело прямо сейчас. Хватит уже тянуть. Некуда дольше.

Тем более, после вчерашнего…

Не провоцировал Розу этими словами: уверен, прекрасно она это поняла даже в начале моего рассказа. Но напрягаюсь всем телом, когда вдруг резко бросается ко мне. Берёт за плечо, к себе повернуть пытается. Не поддаюсь. Бесполезно же. Не нужны мне уговоры, бессмысленны они.

— Если ты их прикончишь, в тебе потом и это сидеть будет, — в голосе Розы слёзы. — Не говоря уж о том, что при любой подготовке это опасно! — последнее ещё более отчаянно, почти ударяя мне по тому самому плечу, что тормошила недавно.

— Я же сказал, что мне плевать на опасность и последствия, — жёстче, чем собирался, отвечаю. Не оборачиваюсь, проверяю все нужные приспособления. — Они должны сдохнуть. Любой ценой.

Роза ведь всё прекрасно и сама понимает. Я, блин, уверен в этом.

Плачет уже в голос. Вот-вот и рыдать начнёт. Сжимаю руки в кулаки, мысленно считаю до трёх, стараясь успокоить собственную лавину отчаяния. Утешать Розу ни к чему. Пусть принимает реальность, а не пытается меня разжалобить ещё сильнее.

Время быть жестоким. Не только с ублюдками, а начиная вот прям с этого момента.

— Пожалуйста, Адам, — всхлипывает Роза. — Пожалуйста…

— Адама больше нет, — усмехаюсь безжалостно. — Теперь я Ад.

Её рыдания усиливаются. Розу уже трясёт у меня за спиной, и она то цепляется пальцами мне в плечи, пытаясь повернуть к себе, то обессиленно падает прямо на меня и плачет мне куда-то в лопатки.

От этих её слёз как ожоги по всему телу, причём глубокие, внутрь уходящие, душащие и выворачивающие.

Ладно… Я почти всё проверил. Просто выйду из дома и всё — уж хилую девчонку остановить я способен. Понадобится — вообще отброшу от себя. Поплачет и перестанет.

Ей же будет лучше найти кого-то более к ней приближенного. Доброго, заботливого, беспроблемного.

— Любой ценой, да? — неожиданно грубо выпаливает Роза, когда я наконец отстраняюсь от неё, быстро одеваюсь и направляюсь к двери. Девчонка почти падает от моего резкого действия, но удерживается на месте, даже как будто в руки себя берёт. — И ценой моей жизни тоже?

Застываю, так и не до конца надев правый ботинок. Что, блин, за решительность в голосе?

— Ты-то здесь причём? — запрещаю себе медлить с ответом. — Тебя это никак не касается и не заденет. Решишь меня остановить. без труда это засеку и верну сюда, запру. Решишь вызвать полицию, так только подставишь и убьёшь меня, а не остановишь. Решишь идти со мной? — издаю снисходительный смешок, игнорируя, как усиленно бьётся сердце. — Тогда один из предыдущих вариантов: либо я тебя запираю, либо ты этой тупостью только нас обоих убьёшь. Так что без резких движений, Роза.

— Это не ответ на мой вопрос, — она тоже выходит в коридор. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты готов их убить даже ценой моей жизни.

Глава 14. Роза

Я понимаю, что не имею права. Да, чёрт возьми, я понимаю это. После всего услышанного надо быть конченной идиоткой, чтобы стоять у Адама на пути к вершению справедливости. Мне ведь даже его слова сущей пыткой показались, проходить через которую было мучительно невыносимо.

Визуализировать всё это в мыслях, сопоставлять с живыми людьми — тем более, с детьми… С ним… Смотреть на шрамы, порезы, ожоги…

А уж каково всё это переживать с самого детства! Взрослеть, видя жестокость, чувствуя её, будучи отрезанным от всего самого светлого, вращаясь только в боли, унижении, безысходности. При этом слышать и подробности об участи родителей, смерть и изнасилование которых видел своими глазами. Господи, да любой свихнулся бы!

А ведь Адам выстоял. Ради цели, которая стала его смыслом жизни. Цели, на которую имеет полное право.