Екатерина Кулёва – Пробуждение Камиллы (страница 4)

И дождалась. Дождалась его равнодушия. Его «наверное, ты права». Несколько слов, в которые уместились все десять лет.

Камилла прошла по коридору, машинально включая свет в комнатах.

Гостиная. Спальня. Кабинет, который она обустроила для удалённой работы – хотя работала из дома только в крайних случаях, предпочитая сбегать в офис от давящей тишины.

Каждая комната была идеально обставлена. Продумана до мелочей. Выверена до сантиметра. И везде – пусто. Безлюдно. Слишком много пространства для одного человека, слишком много молчания. Квартира напоминала красивый музей, в который давно перестали ходить посетители.

Она остановилась у окна в спальне. Отсюда открывался вид на другие высотки – множество светящихся окон, за каждым из которых кто-то жил. Ужинал. Смотрел телевизор. Ссорился. Мирился. Любил.

Камилла не знала никого из соседей. Хоть она и старалась быть приветливой – улыбалась в лифте, здоровалась на лестничной площадке, – но люди в этом доме, да и в городе, словно не замечали друг друга. За три года – ни одного разговора, длиннее «здравствуйте» и «вам какой этаж».

Город Отчуждение.

Она никогда раньше не задумывалась о названии. Принимала его как данность – просто слово, просто набор букв. Но теперь оно казалось издевательски точным. Город, где люди живут рядом, но не вместе. Где прохожие не смотрят друг другу в глаза, а вглядываются в экраны телефонов, как будто там – весь смысл их существования. Город, где можно прожить всю жизнь и умереть в одиночестве – и никто даже не заметит. Потому что здесь каждый – остров. А между островами – только равнодушие, густое, как летний палящий воздух за окном.

Внизу, по улице, медленно ползли машины. Кто-то сигналил – резко, раздражённо. Где-то далеко играла музыка – наверное, в одном из баров на первых этажах. Лето было в разгаре, и люди праздновали жизнь, пока она смотрела на них с высоты одиннадцатого этажа, как призрак за стеклом.

Телефон в кармане вздрогнул, и сердце Камиллы на мгновение замерло.

Сообщение.

Она достала телефон – пальцы слегка дрожали – и посмотрела на экран.

«Приветик! Как ты там? Мы давно не разговаривали! Напиши, когда будет время, хочу рассказать столько всего! Соскучилась по тебе!»

Оксинья.

Камилла улыбнулась – впервые за этот бесконечный день. Улыбка получилась слабой, дрожащей, но всё-таки улыбкой. Первой за неделю.

Оксинья – её подруга с детства, с тех давних времён, когда мир ещё казался добрым и безопасным местом. Они жили в одном подъезде в маленьком городке, где все друг друга знали. Вместе придумывали тайные языки, понятные только им двоим. Вместе строили домики из подушек на балконе и клялись дружить вечно – скрепляя клятву мизинцами, как это делают только дети, которые ещё верят, что обещания нерушимы.

Потом жизнь разбросала их.

Камилла уехала в большой город – за образованием, за карьерой, за призрачной мечтой о счастье. Оксинья тоже уехала в другой город – вышла замуж, родила двоих чудесных детей. А ещё – стала талантливой певицей. Её голос – чистый, как весенний ручей – трогал сердца всех, кто его слышал. Дети унаследовали этот дар. Диана и Димка пели вместе с мамой в церковном хоре, выступали на концертах, участвовали в конкурсах. Жизнь Оксиньи была такой насыщенной и яркой, но в то же время – простой и понятной. Настоящей. Такой, какой должна быть жизнь – полной любви, смеха, тепла. Полной смысла.

Они переписывались – длинными сообщениями, километровыми текстами, которые Камилла читала и перечитывала в особенно тоскливые вечера. Или десятиминутными голосовыми, которые Оксинья записывала на бегу, между репетициями и домашними делами. Разница во времени мешала созваниваться, но они находили способы оставаться на связи – как находят способы те, кому это по-настоящему важно.

Несколько лет назад они даже выбрались вместе в отпуск – спонтанно, безрассудно, как в юности. Неделя на море, бесконечные разговоры, смех до слёз, общие секреты, которые невозможно доверить никому другому.

Но потом – снова жизнь. Работа, отношения, обязательства. Камилла всё собиралась приехать в гости – но всегда что-то мешало, и поездка откладывалась в очередной раз.

Она начала набирать ответ, но пальцы замерли над экраном.

Что написать?

«Привет, у меня всё хорошо»? Это было бы ложью. А врать Оксинье она не умела. Не хотела.

«Привет, я рассталась с тем, на кого потратила десять лет жизни, и теперь сижу одна в пустой квартире и не понимаю, как жить дальше»? Слишком честно. Слишком больно. Слишком жалобно.

«Привет, я когда-то потеряла ребёнка и никогда не смогу иметь детей, и я ушла, потому что я сломанная, потому что я ничего не стою, потому что не заслуживаю любви»?

Нет. Это она не расскажет никому. Даже Оксинье. Даже Софии. Только мама знает – и этого достаточно.

Камилла отложила телефон и легла на кровать, не раздеваясь.

За окном небо постепенно темнело, из багрового превращаясь в фиолетовое, потом в чернильно-синее. Звёзд почти не было видно – слишком много света от города, от бесконечных фонарей и неоновых вывесок. Город Отчуждение не знал настоящей темноты. Здесь даже ночь была ненастоящей – подсвеченной, искусственной, фальшивой.

Она закрыла глаза.

И увидела храм.

Это было как вспышка – яркая, неожиданная, ослепительная.

Деревянное здание с резными наличниками, с куполами, которые блестели на солнце – золотые, как обещание чего-то неведомого. Вокруг – улицы, тротуарные дорожки, вымощенные камнем. Деревья с только-только распускающимися нежно-зелёными листочками. Холодный ветер, пахнущий талым снегом и ещё чем-то – свежестью? Надеждой? Чем-то, чему она не знала названия, но что заставило сердце сжаться от необъяснимой тоски.

Камилла распахнула глаза.

Сердце колотилось, как после быстрого бега. Она лежала в своей кровати, в своей квартире, в городе Отчуждение. За окном всё так же мерцали огни мегаполиса – равнодушные, холодные, бессмысленные.

Откуда это?

Она помнила этот храм. Не из книг, не из фильмов – из чего-то более глубокого, более личного. Оксинья как-то присылала фотографии, рассказывала о городке Спокойствие, где жила теперь. Маленький, тихий, со своей культурой и традициями, с прохожими, которые здороваются и улыбаются на улицах, и с добрыми соседями, что дружат и поздравляют друг друга на праздники.

Мир, настолько непохожий на её собственный, что казался сказкой. Или сном.

Камилла села на кровати и обхватила колени руками. Мысли путались, наскакивали друг на друга, как испуганные птицы.

Она должна поехать туда. К Оксинье. Услышать её голос не через телефон, а по-настоящему. Обнять. Поплакать на её плече. Рассказать всё – про молчаливую боль, про пустоту, которая разрастается внутри с каждым днём.

Но когда? Работа. Дедлайны. Проекты, которые нельзя бросить. Жизнь, которая не останавливается, даже когда ты хочешь сойти с поезда.

Камилла снова легла и уставилась в потолок.

Когда она была маленькой, с ней происходили странные вещи. Она засыпала в своей комнате – и просыпалась в других местах. То в зале, то на кухне, то в саду за домом, если были на даче. Мама думала, что дочь лунатит, и подкладывала подушки к краю кровати. А бабушка качала головой и шептала: «Эта девочка между мирами ходит. Особенная она у нас».

Камилла никому не рассказывала – даже подруге. Боялась, что её сочтут сумасшедшей. Что заберут в какое-нибудь страшное место, где люди ходят в белых халатах и смотрят жалостливыми глазами. А ещё там пичкают разными таблетками, пытаясь вылечить то, что считают ненормальным.

Со временем это прекратилось. Сны стали обычными. Но когда мама болела – тогда, семь лет назад, – подобные перемещения вернулись. Несколько раз. Она засыпала в одной комнате, а просыпалась в другой. Списывала на стресс, на недосып, на страх потерять маму.

Камилла тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Всё это было давно. Глупые детские страхи, порождённые горем и одиночеством.

Сейчас она взрослая. Рациональная. У неё нет времени на мистику.

Она закрыла глаза снова.

Но храм не уходил – он стоял там, в темноте за её веками, и ждал. Терпеливо, спокойно, как ждут только те, кто знает: рано или поздно к ним придут.

В ту ночь она увидела сон.

Необычный – размытый, фрагментарный, забывающийся сразу после пробуждения. Этот был другим. Чётким. Объёмным. Реальным настолько, что она чувствовала температуру воздуха и запахи.

Она стояла посреди комнаты – своей комнаты, но не совсем. Стены были те же, но что-то изменилось. Воздух стал тяжёлым, вязким, как нагретый мёд. И тени в углах казались глубже, темнее, словно прятали в себе что-то живое.

А напротив неё стоял он.

Мужчина. Высокий – выше её на две головы, не меньше. С кожей странного золотистого оттенка, будто он впитал свет далёкого южного солнца и нёс его под кожей. И волосы – светлые, почти соломенные, необычные для такого лица, для такой кожи. Сочетание невозможное, неправильное – и в то же время удивительно гармоничное, как будто так и было задумано кем-то, кто знал о красоте больше, чем все художники мира.

Камилла хотела спросить, кто он. Как попал сюда. Что происходит. Но слова застряли в горле – как застревают в тех снах, когда пытаешься кричать, а голоса нет.

Он смотрел на неё. Глаза – она не могла определить их цвет, он менялся с каждым мгновением: золотой, зелёный, изумрудный. Но не цвет поразил её – а взгляд. Бесконечно терпеливый. Бесконечно нежный. Так не смотрят на незнакомых людей. Так смотрят на тех, кого знают давно – всю жизнь. Или дольше.