Екатерина Кулёва – Пробуждение Камиллы (страница 3)
А потом – боль, «скорая», больница. И слова врача, каждое из которых падало, как камень в бездонный колодец.
«Детей у вас, скорее всего, уже не будет. Никогда».
Никогда.
Это слово преследовало её ночами. Никогда она не услышит первый крик своего ребёнка. Никогда не прижмёт к груди тёплый, пахнущий молоком комочек. Никогда не услышит слово «мама», обращённое к ней. Никогда не будет вести малыша за руку, и не будет плакать на выпускном – от гордости, от счастья, от щемящего чувства, что время летит слишком быстро.
Никогда.
Это слово стало тёмной комнатой внутри неё – комнатой, куда она старалась не заходить, дверь в которую всегда была закрыта на ключ. Но иногда, в такие вечера, как этот, дверь приоткрывалась сама – и из-за неё тянуло холодом, от которого невозможно согреться.
Она ему не сказала.
Камилла до сих пор не знала, правильно ли поступила. Тысячи раз прокручивала в голове тот разговор, который так и не состоялся. Тысячи раз представляла, как говорит правду – и тысячи раз видела, как меняется его лицо. Разочарование. Жалость. Отторжение.
Он хотел детей и большую семью – вечный шум, вечный смех, вечный хаос. Рассказывал об этом с такой нежностью в голосе, что у неё сжималось сердце.
И она не смогла.
Не смогла сказать ему, что его мечта – их общая мечта – теперь невозможна. Что она сломана, как красивая ваза, которая выглядит целой, но уже никогда не будет держать воду.
Вместо этого она начала отдаляться. Незаметно, постепенно. Избегала разговоров о будущем, о детях. Переводила тему, когда кто-то вдруг заговаривал о свадьбе. Отводила взгляд, когда мимо проходили молодые мамы с колясками.
И он тоже начал отдаляться.
Может быть, почувствовал что-то. Может быть, устал ждать. Может быть, просто нашёл кого-то другого – кого-то целого, не сломанного, способного дать ему то, чего она дать не могла.
Они слишком долго были вместе. Вроде родные – но давно чужие. У него появились новые друзья, новые связи, новая жизнь, в которую она всё меньше вписывалась. А она просто ждала. Ждала, пока он сам примет решение. Ждала, пока он уйдёт. Ждала, пока всё закончится – как ждут окончания болезни, зная, что выздоровления не будет, но надеясь хотя бы на то, что боль утихнет.
Но в конце концов – ушла она.
Неделю назад.
Кофейня на углу, где они бывали сотни раз. Их место – или так она думала раньше. Маленький столик у окна, две чашки латте, молчание, которое давило тяжелее любых слов. За стеклом шумел город, проезжали машины, проходили люди – мир продолжал вращаться, не подозревая, что за этим столиком заканчивается чья-то совместная жизнь.
Камилла смотрела на него – на этого мужчину, с которым провела десять лет, – и не узнавала. Где тот юноша с выпускного, который смотрел на неё, как на чудо? Где тот парень, который клялся любить её вечно? Где тот человек, рядом с которым она чувствовала себя самой красивой, самой желанной, самой любимой?
Перед ней сидел незнакомец. Уставший, отстранённый, уже мысленно ушедший – неважно куда, но точно не к ней.
«Я думаю, нам лучше разойтись», – сказала она.
Не он. Она.
И это было самым страшным – то, как он отреагировал. Без удивления, без боли, без попытки возразить. Просто кивнул, допил свой кофе и сказал:
«Наверное, ты права».
Наверное.
Это слово звучало как пощёчина. Десять лет – и «наверное». Десять лет – и он даже не попытался её удержать. Как будто она была чем-то, от чего легко отказаться – как от старого пальто, которое давно вышло из моды.
Камилла встала и тихо вышла. Не оглядываясь. Не плача – слёзы придут позже, когда она окажется одна в своей слишком большой квартире и наконец, позволит себе почувствовать то, что так долго держала под замком.
Теперь она лежала на диване и чувствовала.
Боль. Пустоту. И – странное, неуместное, но неоспоримое – облегчение. Как будто тяжёлый груз, который она несла годами, наконец упал с плеч. И даже если без этого груза она чувствовала себя потерянной, невесомой, не знающей, куда идти, – это всё равно было лучше, чем продолжать нести.
Камилла села и обвела взглядом гостиную.
Модный минимализм. Приглушённые пастельные тона. Дизайнерская мебель, часть которой она купила на барахолках и сама отреставрировала – например, это тёмно-зелёное кресло с мягкими подушками, которое стояло у окна, ловя последний свет дня. Она обожала сидеть в нём с ноутбуком, а иногда, в особенно тихие вечера, представляла, как однажды будет укачивать в этом кресле своего малыша, напевая ему колыбельную.
Малыша, которого никогда не будет.
Камилла отвела взгляд.
Всё здесь было как на картинках интерьерных журналов. И везде было пусто. Безлюдно. Ненастоящее – как декорации к пьесе, которая так и не была сыграна.
Она подошла к книжной полке – там стояли фотографии в рамках. Она с ним – на отдыхе в горах, три года назад. Оба улыбаются, оба загорелые, оба… счастливые? Или уже тогда это была только видимость – тонкая корочка льда над чёрной водой?
Камилла взяла рамку в руки. Посмотрела на его лицо – молодое, красивое, беззаботное. Потом на своё. Она смотрела на него с такой любовью, с такой надеждой. Дура. Наивная дура, которая верила в сказки до двадцати семи лет.
Она положила рамку лицом вниз. Потом передумала, взяла и убрала в ящик стола. С глаз долой.
Рядом стояла другая фотография – четыре сестры на мамином юбилее, пять лет назад. Эмма, серьёзная и собранная, со своей фирменной складкой между бровей. София, с искрящимися глазами и игривой полуулыбкой. Нина, уютная и домашняя, как тёплый плед. И она, Камилла – самая младшая, самая мечтательная, смотрящая куда-то чуть мимо объектива, словно видящая что-то, невидимое другим.
Они все так похожи – и так разные. У каждой своя жизнь, своя судьба, свой путь. Эмма нашла себя в работе и заботе о других. София – в науке и путешествиях. Нина – в семье и доме.
А она, Камилла? Что она нашла?
Десять лет отношений, которые никуда не вели. Квартиру, которая была слишком большой. Работу, которая не приносила радости. Одиночество, которое каждый вечер ждало её за порогом, как верный, но нежеланный пёс.
Она встала – резко, как будто пытаясь убежать от собственных мыслей – и прошла на кухню.
Холодильник был почти пуст: бутылка минеральной воды, полупустая банка персиков в сиропе, йогурт, срок годности которого истёк два дня назад. Она забыла купить продукты. Она много чего забыла за последнюю неделю – забыла есть, забыла спать, забыла, что жизнь продолжается, даже когда не хочется, чтобы она продолжалась.
Камилла достала бутылку с водой и сделала несколько глотков. Взгляд упал на подоконник, где стоял маленький фикус в забавном керамическом горшке, расписанном яркими цветами.
Она привезла его из города Добрых Ветров – того самого города, где теперь жила София, её сестра. София была самая близкая по духу – из всех сестёр. Они всегда понимали друг друга без лишних слов. Даже когда одна не договаривала, другая уже знала продолжение.
В последний раз они виделись полгода назад, когда Камилла наконец выбралась в отпуск. Две недели в большом южном городе, две недели разговоров, смеха, долгих прогулок по узким улочкам и музеям. София работала в сфере психологии, постоянно училась, повышала квалификацию – и была единственным человеком, которому Камилла рассказала почти всё. Почти – потому что о больнице, о диагнозе, о том страшном «никогда» знала только мама.
«Привези домой что-нибудь живое, – сказала София, когда они прогуливались в местном парке. – Что-нибудь, что будет напоминать тебе обо мне. О том, что где-то есть солнце и тепло, даже когда за окном город Отчуждение».
И Камилла привезла этот фикус – маленький, нежный росток в горшке, купленном на местной ярмарке.
Теперь фикус умирал.
Листья пожелтели и осыпались. Земля в горшке превратилась в сухую, потрескавшуюся корку, похожую на пустыню в миниатюре. Камилла не поливала его – сколько? Две недели? Три?
Она смотрела на него и думала: вот она – я. Вот моя жизнь. Что-то когда-то живое, что-то, что требовало заботы и внимания – и я позволила этому засохнуть. Не со зла. Не нарочно. Просто перестала замечать – как перестала замечать многое. Как он перестал замечать меня.
Каким-то образом это показалось ей самой точной метафорой из всех возможных.
Квартиру она купила пару лет назад, когда ещё верила, что всё будет хорошо. Что они съедутся – наконец-то, после стольких лет. Что начнут жить вместе – по-настоящему, не урывками, не выходными. Что это будет их уютное гнёздышко, их пристань, их дом. И однажды – когда случится чудо, когда диагноз врачей станет ошибочным, когда «никогда» превратится во «вдруг» – эти три комнаты наполнятся детским смехом и счастьем.
Он всегда находил причины, почему «не сейчас».
Сначала – работа. Важный проект, который требует полной отдачи. Он не мог отвлекаться, не мог думать о переезде, когда на кону – его карьера.
Потом – ремонт машины. Его иномарка занимала важное место в их жизни, почти как член семьи. Или что-то ещё – всегда находилось что-то важнее или нужнее.
А затем – просто молчание. Он перестал объяснять, а она перестала спрашивать.
Она ждала. Она всегда ждала. Ждала, пока он будет готов. Ждала, пока обстоятельства изменятся. Ждала, пока он захочет – по-настоящему захочет – быть с ней.