Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 10)
Выручили меня акварели хороших мастеров из моей коллекции, которую я еще с незапамятных времен с любовью собирала. Развешенные в большом количестве по стенам, они очень украсили наши комнаты»[33].
Сюда, в только что купленный особняк на Английской набережной въехала 34-летняя княгиня Мария, новоиспеченная супруга князя Вячеслава Тенишева, крупного металлопромышленника и мецената, на 14 лет старше ее. Это был ее второй брак, уже во время разногласий по обустройству дома супруги не нашли взаимопонимания. Оказалось, что князь — не большой поклонник искусства, собирательство и изучение которого для Марии стало смыслом всей жизни.
Тем не менее в течение десятилетия жизни в этом особняке княгине удалось сделать его центром петербургской культурной жизни. В помещениях, выходящих на Галерную улицу, была открыта художественная студия, руководимая Репиным, которую посещали Билибин, Левитский, Маковская.
«Студия выходила на Галерную. На этой улице не было ни ресторана, ни приличной столовой или кондитерской… Я придумала, чтобы устранить это неудобство, устроить в особой комнате, рядом с мастерской, что-то вроде чайной. В двенадцать часов подавался огромный самовар с большим количеством булок. Вначале мои художники стеснялись пользоваться даровым чаем, отказывались под разными предлогами, некоторые даже удирали до двенадцати часов, но потом понемногу привыкли к этому обычаю, тем более что я приходила вначале сама с ними пить чай во время перемены, приглашая составить мне компанию…
Иногда у нас в студии по вечерам собирались художники, пели, играли и даже танцевали, устраивались чтения, и всегда было так молодо, весело, непринужденно. Однажды я устроила для моих больших детей нарядную елку, на которой красовались карандаши, резинки и много сладостей, а потом мы до утра танцевали. Кажется, это единственное место в Петербурге, где я так от души веселилась»[34].
В доме регулярно проводились концерты и музыкальные вечера с участием Скрябина, Ауэра, Чайковского, аккомпанировавшего самой хозяйке дома, прекрасно исполнявшей романсы. Увлеченная коллекционированием и меценатством, Тенишева финансово поддерживала Дягилева, Бенуа, издательство журнала «Мир искусства», принимая своих многочисленных творческих друзей и протеже в этих стенах. Здесь проходили обеды по случаю выставок Васнецова, Врубеля, а Репин, давний друг Марии, как-то написал ее мрачный портрет в скромном домашнем халате, нешуточно разозливший снисходительно относившегося к увлечению жены искусством князя Вячеслава, воскликнувшего: «Боже мой, да когда же эти художники тебя проучат и так тебя намалюют, что раз навсегда отобьют охоту к подобной пачкотне. …»[35]
В 1903 году, после смерти мужа, 45-летняя княгиня оставила этот особняк, переехав в новый, находившийся неподалеку (о котором шла речь раньше), а это здание передала своей дочери от первого брака Марии (в замужестве баронесса фон дер Остен-Сакен). В 1905 году дочь стала владелицей этого особняка, и хотя сама в нем практически не бывала, этот дом стал свидетелем печальной кончины ее мужа, который совершил здесь самоубийство, доведенный до отчаяния огромными долгами (он был заядлым карточным игроком).
О кончине камер-юнкера барона Ивана Остен-Сакена, состоявшего правителем дел Императорского патриотического общества, 24 марта 1909 года написали все утренние газеты:
«Вчера, поздно вечером, в д. № 13 по Галерной ул., принадлежащий жене камер-юнкера Высочайшего двора, барона Остен-Сакена, были экстренно вызваны проживающие поблизости врачи-хирурги.
Застрелился муж домовладелицы…
Барон покончил с собою в рабочем кабинете выстрелом из револьвера в рот. Покойному было всего 35 лет.
Причины смерти, как предполагают, нужно искать в личной, интимной жизни барона.
На письменном столе нашли запечатанное письмо, адресованное баронессе Марии Рафаиловне Остен-Сакен, и несколько других писем к родителям, братьям и родным…
Весть о самоубийстве барона ночью облетела высокопоставленный Петербург, и сегодня с утра в квартиру его приезжали многие лица с выражением соболезнования»[36].
Этой трагедией закончилась история пребывания семьи Тенишевых в стенах особняка. Следующая владелица здания, жена штаб-ротмистра Мария Чаплиц, сразу же после покупки распорядится обновить и перестроить обе части дома — и по Галерной улице, и по Английской набережной.
Литература
«Г. Костомаров утверждает, будто бы я диктовал ему в Знаменской гостинице воззвание к раскольникам… При втором мартовском допросе… он сказал: «Вы повели меня в гостиницу потому, что ваш… кабинет был неудобен для диктования». Но эти слова г. Костомарова показывают только, что он забыл положение моего кабинета в тогдашней моей квартире (на Васильевском острове, во 2 линии, в доме Громова). Нельзя было бы желать комнаты более удобной для тайной диктовки. Эта комната отделена от других коридором. Но эта комната имела менее хорошие обои, менее красивую печь, менее красивые полы, чем другие комнаты той квартиры; вероятно, г. Костомаров… перезабыл, подумал, что она неудобна для нужной ему тайной диктовки… Напрасно. Очень удобно было бы поместить тайную диктовку в мой кабинет»[37].
Так на одном из допросов описывал свой кабинет в этом доме Николай Чернышевский, уже год находившийся в заключении в одиночной камере Петропавловской крепости.
32-летний писатель поселился здесь, в квартире № 7, три года назад вместе с обожаемой женой Ольгой и тремя сыновьями — 6, 3 и 2 лет. К этому времени Чернышевский, хоть и не написал еще «Что делать?», уже был широко известен, как революционер и социалист. Его экономическую теорию изучает Карл Маркс, радикальные народники выбирают вдохновителем, а жена поддерживает во всех опасных проектах, ведь еще до свадьбы Николай предупредил пылкую и бесстрашную Ольгу (а по мнению родственниц, «взбалмошную бабенку с нестерпимым характером»), что его идеи пахнут каторгой.
Семья прожила в этом доме всего год, с 1860-го по 1861-й, но события этого года перевернули всю их жизнь.
Практически сразу после переезда, за пару месяцев до своего 4-летия, в этих стенах умирает от скарлатины средний сын. Затем — отмена крепостного права и усиление революционной работы Чернышевского, и, наконец, появление общества «Земля и воля», готовившего крестьянскую революцию. Формально Чернышевский в нем не состоял, но все знали его, как главного вдохновителя.
Набоков, высмеивавший Чернышевского, представил его в этом доме так: «Всегда, по тогдашнему обычаю, в халате (закапанном даже сзади стеарином), он сидел день-деньской в своем маленьком кабинете с синими обоями, здоровыми для глаз, с окном во двор (вид на поленницы, покрытые снегом), у большого стола, заваленного книгами, корректурами, вырезками. Работал так лихорадочно, так много курил, так мало спал, что впечатление производил страшноватое: тощий, нервный, взгляд зараз слепой и сверлящий, отрывистая, рассеянная речь, руки трясутся… Прислонившись к камину и что-нибудь теребя, он говорил звонким, пискливым голосом. …»[38].
Ольга, которую муж боготворил, поддерживала его не только во всех начинаниях, но и в идеях человеческой свободы, в том числе в браке. Набоков, презиравший ее еще больше, чем Чернышевского, снова возвращается в злополучный кабинет писателя: «Как она швырялась тарелками!.. А эта страсть к перемене мест… Эти диковинные недомогания… Старухой она любила вспоминать, как в Павловске, пыльным, солнечным вечером, на рысаке, в фаэтоне, перегоняла вел. кн. Константина, откидывая вдруг синюю вуаль и его поражая огненным взглядом, или как изменяла мужу с польским эмигрантом Савицким, человеком, славившимся длиной усов: «Канашечка-то знал… Мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он пишет себе у окна». Канашечку очень жаль, — и очень мучительны, верно, были ему молодые люди, окружавшие жену и находившиеся с ней в разных стадиях любовной близости, от аза до ижицы. Вечера у Чернышевской бывали особенно оживлены присутствием ватаги студентов-кавказцев. Николай Гаврилович почти никогда к ним не выходил. Раз, накануне нового года, грузины… ворвались в его кабинет, вытащили его, Ольга Сократовна накинула на него мантилью и заставила плясать»[39].
В этом доме за писателем установили тайный надзор. У этих стен каждый вечер бродил жандарм в штатском, всматриваясь в окна и записывая всех приходящих. Одним из гостей Чернышевского оказался 23-летний Всеволод Костомаров, который под видом революционера-демократа посещал старшего «коллегу». На самом деле он был доносчиком, недавно арестованным за печать подпольной литературы и согласившимся стать осведомителем для Третьего отделения.