Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 11)
Показания Костомарова очень пригодились следственной комиссии, которая полтора года не могла вынести приговор «врагу Российской империи номер один». Ольге Чернышевской было всего 29, сыновьям — 10 и 6, когда Николая отправили на каторгу и в ссылку, которая продлится 20 лет. «Об одном прошу тебя: будь спокойна и весела, не унывай… Наша с тобой жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена все еще будут милы людям… Так надобно же нам не уронить себя со стороны бодрости характера перед людьми, которые будут изучать нашу жизнь»[40].
Ольга покинула Петербург и до конца жизни жила в Саратове, переписываясь с мужем (впрочем, писал в основном он). За несколько месяцев до смерти Чернышевский воссоединился со своей единственной любовью.
Литература
Прошло 80 лет с того момента, когда отправленный на каторгу социалист Чернышевский покинул стены этого здания, и дому этому пришлось увидеть еще немало бед и прощаний, став местом действия одной из миллионов трагедий Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда.
«Ж — Женя умерла 28 дек. в 12–00 час утра 1941 г.
Б — Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.
Л — Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942 г.
В — Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночь 1942 г.
Л — Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня. 1942 г.
М — Мама в 13 мая в 7-30 час утра 1942 г.
С — Савичевы умерли.
У — Умерли все.
О — Осталась одна Таня»[41].
В пустой холодной квартире № 1 на первом этаже этого дома писала свой страшный блокадный дневник 11-летняя школьница Таня Савичева, потерявшая за шесть голодных месяцев войны всю свою большую семью. Поставив точку в день смерти матери Марии, она оставит не нужную ей больше тетрадку здесь и пойдет ночевать к 13-летней подруге Вере, жившей с родителями этажом выше. Мама девочки завернет тело Марии в серое одеяло, а отец добудет тележку из соседнего детского сада, чтобы отправиться по мосту через Смоленку в ангар, куда со всего Васильевского острова свозили трупы. Таня проделать этот путь не сможет — от голода она почти не ходит.
Вечером соседи разделят с ней свой ужин — кусочек селедки. А утром Таня навсегда покинет этот дом: «Когда мы ложились спать, она показала матерчатый мешочек, висевший на веревке у нее на шее. Объяснила, что там драгоценности, оставшиеся от отца. Она собиралась менять их на хлеб. На следующее утро Таня ушла. Больше я ее никогда не видела»[42]. Истощенная девочка соберет свое нехитрое богатство (мамина фата, венчальные свечи и шесть свидетельств о смерти) и пойдет к бабушкиной племяннице. В пустую квартиру в том же году попадет снаряд, но больная туберкулезом и дистрофией Таня уже перейдет от родственницы в детский дом, готовившийся к эвакуации, и, несмотря на хороший уход, ослепшая и обессиленная, умрет в 14 лет, не дождавшись окончания войны.
Вернемся в эти же стены на 30 лет назад. В 1910 году 21-летняя Мария Савичева с мужем Николаем и тремя его братьями открывают в этом доме пекарню-кондитерскую. Здесь же и поселяются на нескольких этажах. Полная жизнь Марии, хозяйки предприятия, жены и матери восьми детей, к 1940-му превращается в выживание. Потеряв троих детей, умерших здесь от скарлатины еще до революции, а в 1930-е годы пережив смерть мужа, потерю пекарни и высылку из города, Мария снова возвращается с детьми и матерью в этот дом, чтобы встретить в нем войну и блокаду, и поселяется в своей бывшей квартире, уменьшенной до двух комнат. На втором этаже живут два брата умершего мужа, сменившие профессию пекарей на директора книжного магазина и заводского снабженца.
С началом войны веселая и дружная семья, несмотря на тяготы и начавшийся голод, продолжает работать (старики и дети в том числе), а вечерами находит силы петь, музицировать и устраивать посиделки с дядями-холостяками, спускавшимися на чай со второго этажа.
В 1941 году Тане было 11 лет, ее маме Марии — 52, бабушке — 74, дяде Васе — 55, дяде Леше — 70, брату Леониду (Леке) — 24, Михаилу — 20, сестре Жене — 33, Нине — 25. Заполненная чертежами записная книжка Нины, работавшей на заводе в конструкторском бюро, скоро понадобится Тане, чтобы сделать в ней под нужной буквой «Ж» — первую страшную запись синим карандашом для рисования:
«Ж — Женя умерла 28 дек. в 12–00 час утра 1941 г.».
Женя с Ниной трудились на одном машиностроительном заводе, но Женя — единственная из детей, кто жил отдельно, на Моховой. Транспорт больше не работал, и девушка, получавшая в день 125 г хлеба, пешком шла по колено в снегу (убирать его давно перестали) 7 километров на завод (на обратный путь сил не всегда хватало), где работала по две смены, а потом сдавала кровь для солдат. Однажды Нина пришла на службу и не встретила там сестру.
«Б — Бабушка умерла 25 янв 3 ч. дня 1942 г.».
В двухкомнатной квартире семья Савичевых в целях экономии топила печь лишь в одной комнате. Вторая, холодная, стала нежилой. Туда и отнесли тело бабушки, умершей от дистрофии в конце января. Как это почти всегда бывало в блокаду, до конца месяца тело старались скрывать, чтобы получить за умершего хлеб, выдаваемый по карточке, и продлить жизнь оставшимся в живых.
«Л — Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942 г.».
Леонид был в семье главным заводилой — играл в самодеятельном оркестре, устраивал в этом доме концерты и петь привлекал всех родственников. В армию его не взяли из-за плохого зрения, и он пошел на Адмиралтейский завод, где часто ночевал, так как, уже став дистрофиком, не мог ходить на Васильевский остров через Неву. «Леонид Савичев работал очень старательно, ни разу не опоздал на смену, хотя был истощен. Но однажды он на завод не пришел»[43].
«В — Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночь 1942 г.».
«Л — Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня. 1942».
Оба дяди, несмотря на возраст, пытались отправиться на фронт, но остались в городе служить в ПВО. Скончались от дистрофии.
«М — Мама в 13 мая в 7-30 час утра 1942 г.».
Мария, одна из лучших сотрудниц швейной артели, работала здесь, на дому, швеей и вышивальщицей, а с началом войны стала шить обмундирование для солдат. Потеряв мать, Таня заполнила оставшиеся страницы записной книжки: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня». Нину и Мишу девочка в дневник не вписала, потому что исчезли они неожиданно и дат их смерти она не знала.
Позже выяснится, что брат и сестра выжили — Нину эвакуировали прямо с завода без возможности известить семью, а про Мишу, уехавшего на фронт, семья знала только известие об окружении его отряда фашистами. Он выжил, но письма его в осажденный Ленинград не доходили.
Литература
«Петербург. 1919 год. Сугробы. Тишина. Холод и голод. Вспученный от ячменной каши живот. Немытые месяц ноги. Окна, забитые тряпьем. Жидкая сажа печки… Вхожу в дом. Огромный дом на Фурштатской. Лифт висит. В нем — замерзшие нечистоты. Дверь во втором этаже. Стучу. Никого. Звоню. На удивление, звонит звонок. Открывает горничная в наколке и туфельках. Тепло. Боже мой, тепло!.. Нет, этому поверить нельзя — натоплена огромная кафельная печка, да так, что подойти нельзя. Ковры. Занавески. Живые цветы — гиацинты синие — в корзине на столике. Коробка драгоценных папирос. Синяя, почти как гиацинты, дымчатая кошка вытягивает высокую спину, увидев меня, и женщина, почему-то в белом платье — или капоте (я не различаю), или это то, что надевается под платье, — идет ко мне, улыбаясь, протягивая руку с розовыми длинными ногтями. И чулки у нее розовые тоже. Розовые чулки!..