Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 12)
Она усадила меня в кресло, взяла мои руки в свои, сама расстегнула мне ворот, чтобы не было слишком жарко. Потом велела раздеться, позвонила горничной и приказала подать чай. Она смотрела на меня с невыразимым вниманием, забота была в ее глазах, забота и любопытство… Потом, когда принесли чай, она налила себе и мне, положила мне на тарелку тонкие ломтики белого хлеба, намазанные маслом и покрытые ветчиной и сыром, и стала говорить сама, слегка повернувшись в сторону, чтобы не смущать меня. И я ела, ела, ела…
Я никогда еще не встречала в своей жизни такой женщины — от нее шло на меня дуновение какого-то таинственного, прекрасного и побеждающего равновесия.
Но когда я думала о гиацинтах, о горничной, о тепле и чистоте, что-то бунтовало во мне, и я спрашивала себя: неужели все это действительно существует, и не найдется управы на это? Ведь нашлась же она на нас с мамой, на певца моего, на тысячи других, у которых отмерзают пальцы, крошатся зубы, лезут волосы от голода, холода, страха, грязи, — неужели не найдется, товарищи чекисты, управы на эту квартиру, эту женщину, эту дымчатую кошку, и никто не вселит в эту гостиную вшивое семейство какого-нибудь слесаря, которое роялем воспользуется как уборной, а ее по утрам будут заставлять его чистить — своими розовыми руками, и это будет называться «гражданской повинностью»? Неужели так вот все это и останется? И мы все, оборванные, обворованные, голодные, разбитые, стерпим это? И голландский сыр, и толстое полено с коричневой корочкой в печке, и молоко на блюдечке, в которое кисанька макает свой язычок?…
И сквозь это ожесточение, которое впервые в жизни снизошло на меня с такой силой… я вдруг вспомнила ее самое, Марию Николаевну Травину, поцеловавшую меня в обе щеки, смотревшую на меня внимательно и нежно. И она мне являлась тогда таким диким, непостижимым совершенством, что я плакала еще сильнее, плакала навзрыд и все бежала, бежала по улице, сама не зная, зачем я бегу, куда, и зачем мне теперь дом, наша комната, мама, и что я сама такое, и вот этот город — зачем он? И что такое жизнь? И Бог? Где Он? Почему Он не сделал всех нас такими же, какой сделал ее?»[45].
Вероятно, именно в этот дом поселила олицетворявшую барский уклад жизни героиню, певицу Травину, писательница Нина Берберова.
Берберова, известная своими эмигрантскими мемуарами, в художественной прозе также не обошла тему революционного Петрограда и в повести «Аккомпаниаторша», написанной в Париже, вернулась в город своей молодости, в район Кирочной-Литейного-Фурштатской, где жила перед эмиграцией и навсегда запомнила каждый дом.
Точного адреса в тексте нет, но по подсказкам — именно сюда, в чудом сохранившуюся роскошь квартиры на втором, самом престижном, этаже доходного дома, приходит к элегантной певице нищая пианистка в поисках работы.
В этом же доме мысли о классовом неравенстве возникали и у реального его жителя — революционера Петра Лаврова, дворянина, презиравшего свое сословие.
В 1923 году, когда сюжет «Аккомпаниаторши» подойдет к логичному финалу, Фурштатскую улицу переименуют в улицу Петра Лаврова.
Литература
«Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича. Да и сам великий князь умел пользоваться жизнью полнее всех своих родственников. Красивый, хорошо сложенный… с голосом, доносившимся до самых отдаленных комнат… большой любитель охоты, исключительный знаток еды (он владел редкими коллекциями меню с собственными заметками, сделанными непосредственно после трапезы), Владимир Александрович обладал неоспоримым авторитетом…
Великая княгиня Мария Павловна… умная, образованная и любезная женщина, представляла удивительно подходящую пару для Владимира Александровича… Великая княгиня окружала себя выдающимися людьми… в своем дворце в Петербурге. Вела она и обширную переписку со многими видными деятелями Европы…
Двор великой княгини блистал фрейлинами, которые были одна краше другой, притом все умницы и веселого нрава. Мария Павловна требовала, чтобы и вся прислуга имела элегантный и красивый вид. Из своих гостей она сближалась только с теми, кто умел разговаривать и не давал скучать.
С этими-то ближайшими и наиболее влиятельными родственниками отношения большого двора и стали наиболее натянутыми»[46].
Такой видел жизнь, кипевшую в этом дворце, Александр Мосолов, начальник канцелярии Министерства Императорского двора. Каждый день наблюдая за жизнью Николая II и Двора в Зимнем дворце, Мосолов по долгу службы также был в курсе всех дел малых дворов, например, располагавшегося в этом дворце, в нескольких метрах от Зимнего, двора Владимира Александровича, дяди императора, и его блистательной жены.
Видел он и холод в отношениях двух семей. Николай II испытывал перед властным дядей робость и не стремился допускать его до государственных дел. А предпочитавшая уединение императрица Александра недолюбливала популярную и успешную в общественной жизни Марию, которая одним движением руки собирала миллионы на благотворительность, искусно вела дипломатические беседы и демонстративно отпускала шутки по поводу того, что она, в отличие от императрицы, свое ремесло знает.
Именно в этом дворце, по соседству с императорским, проходили бесконечные балы и приемы, на которые стремился попасть весь свет. В этих же стенах произошел и окончательный разрыв двух родственных семей.
В 1905 году старший сын Марии и Владимира Кирилл женился на своей кузине, не испросив разрешения императора. Вся семья ожидала, что Николай II, соблюдая формальность, сделает ему выговор, «пожурит» и простит. Но давний накал отношений, немилость императрицы Александры, увеличившаяся еще и от того, что женой Кирилла стала не кто-нибудь, а разведенная супруга ее брата, привели к более жестоким мерам.
«Вскоре после свадьбы Кирилла Владимировича стало известно, что он приезжает в Петербург один принести повинную за брак без разрешения государя…
Великий князь приехал в 9 часов вечера прямо с вокзала во дворец своих родителей, а в 10 часов ему доложили, что явился министр двора и желает его видеть по приказу царя.
Граф Фредерикс объявил Кириллу Владимировичу, что император повелевает ему в тот же день выехать обратно за границу и что доступ в Россию ему впредь воспрещен. О прочих налагаемых на него наказаниях он узнает по прибытии на место своего жительства. В тот же день в 12 часов ночи великий князь покинул Петербург.
Владимир Александрович был глубоко оскорблен этой мерою, принятой государем по отношению к сыну без уведомления отца, и на другой же день… заявил царю о своей обиде и высказал, что при таких обстоятельствах он государю больше служить не может… Император на это согласился»[47].
Уволившийся со всех постов 58-летний Владимир скончался через четыре года. Кириллу позволили вернуться в Россию, где мать встретила его здесь же, в этом дворце. Выглядывала из этих окон и скандально известная балерина Матильда Кшесинская, будущая жена еще одного сына Марии — Андрея.
После революции Мария и все ее дети эмигрировали. Кирилл поселился в Италии и провозгласил себя императором Всероссийским Кириллом I в изгнании, а Мария Павловна спокойно дожила последние два года жизни на своей вилле во Франции.
Во дворце же в первые годы новой власти сменялись различные организации, пока в 1920 году Максим Горький не возглавил очередную расположившуюся в здании комиссию — по улучшению быта ученых. «Дом ученых» существует здесь до сих пор, почти век.
Кстати, часть фамильных драгоценностей, спрятанных за картиной в одной из комнат дворца, Марии удалось спасти при помощи английского дипломата сразу после эмиграции, а про другую часть, в наволочках переправленную в Швецию, она никому рассказать не успела. Драгоценности обнаружили только через 90 лет, в 2000-х годах.
Литература
«У Папмелей он жил, как родной: зимою ездил с ними в оперу, летом переселялся со всеми на дачу в Петергоф. Папмели ни в чем себе не отказывали, и все у них было не похоже на строгий и скромный уклад в семье Врубеля; дом был полной чашей, даже в излишне буквальном смысле, и именно у Папмелей обнаружилась во Врубеле впервые склонность к вину, в котором здесь никогда не было недостатка»[48].