Екатерина Косолапова – Ты мое будущее (страница 14)

Я доползла до ванной. Душ стал моим ежедневным ритуалом очищения и наказания. Сначала ледяная вода, заставляющая тело онеметь и забыть. Потом – обжигающе горячая, под которой я стояла, стиснув зубы, пока раны не начинали гореть огнём, а вода у моих ног не становилась прозрачной. Это была боль, которую я могла контролировать. В отличие от той, что приходила ночью.

Сегодня я надела не мешковатые свитера, а что-то… приближенное к нормальному. Тёмно-синие джинсы-скинни, которые не давили на самые страшные раны на бёдрах, и просторную белую блузку с длинным рукавом из мягкого хлопка. Её можно было закатать до локтя, если станет жарко, и она скрывала все бинты.

Перевязка… это был целый ритуал. Я снимала старые, пропитанные сукровицей бинты, щипая кожу. Промывала свежие, всё ещё сочащиеся раны антисептиком, вздрагивая от каждого прикосновения. Потом – новые бинты. Я заматывала их туго, но не слишком, чтобы не пережимать сосуды, создавая на себе новый, белый панцирь. Да, я снова была мумией. Но на этот раз – в стильной упаковке.

Потом я подошла к туалетному столику. Тональный крем, тушь, немного румян, чтобы скрыть смертельную бледность. Я аккуратно завила свои волосы плойкой. И посмотрела в зеркало. На меня смотрела милая, симпатичная девушка с грустными глазами. Ухоженная. Почти… обычная. Но под этой оболочкой навсегда останутся шрамы. И их ничем не смыть.

Выйдя из дома, я села в такси и поехала в кафе, с лёгким, странным чувством предвкушения.

– Формы у нас нет, ходи в том, в чём тебе удобно. В пределах разумного, конечно, – подмигнула она.Ирина встретила меня той же тёплой улыбкой.

– Запомните, у нас в кафе не плюют на своих работников. Если к вам будут приставать – словесно или физически – или вести себя неподобающе, сразу ко мне. Я сама буду разбираться.Мне провели экскурсию, познакомили с другими официантками. Потом Ирина собрала всех и сказала то, от чего у меня на мгновение перехватило дыхание:

Я смотрела на неё и видела в ней… маму. Такую же добрую, светлую и сильную. Ту, которую я помнила до того, как отец сломал её.

День выдался сумасшедшим. Посетителей было много, и мы буквально летали между столиками. Но мне нравилась эта атмосфера – шумная, живая, пахнущая кофе и свежей выпечкой. Здесь я была не Амелией с её болью, а просто новой девочкой-официанткой, которая учится на архитектора. Мы договорились, что я буду работать с восьми утра и с трёх дня, после пар. Ирина легко согласилась.

Смена подошла к концу. Я натянула капюшон, попрощалась и уже направлялась к выходу, как… замерла. В дверь входили они. Трое. Эмма, Ден и Крис.

Сердце упало в пятки. В кафе было полно людей, и они, к счастью, не заметили меня, пробираясь к столику. Я, не дыша, отступила вглубь зала, проскользнула в служебное помещение и, сердце колотясь как сумасшедшее, вышла через чёрный ход. Я поймала первое же такси и поехала домой.

Дома я снова приняла душ, смывая с себя не только усталость, но и адреналиновый страх. Но странно… сегодня я не чувствовала себя выжатой. Я получила удовольствие от работы. И завтра я пойду снова.

Амелия уснула. Следующие три дня она ходила в кафе, но троицу больше не видела. Три дня прошли незаметно, в ритме между работой и учебой.

И вот я снова вышла на учёбу. Я стала мастером-невидимкой. Двигалась по коридорам, как тень, пряталась в последних рядах, в библиотеке выбирала самые укромные уголки. Я видела их. Дена – мрачного и сосредоточенного. Криса – всегда где-то рядом. Эмму – сияющую, но её взгляд иногда становился рассеянным и грустным, будто она кого-то ищет. Они не видели меня. Я на это очень надеялась.

Так прошло две недели. Честно, я была искренне удивлена. Почему они не ищут меня? Почему не пытаются вытащить на свет? Но так было даже лучше. Возможно, они просто забыли. Возможно, я была для них всего лишь мимолётным, неприятным эпизодом.

Придя домой после работы и всех вечерних процедур, я почувствовала странное, смутное беспокойство. Что-то витало в воздухе, какое-то предчувствие, которое я не могла объяснить. Но я не стала думать. Я просто легла спать, зная, что завтра меня ждёт новый день. День, в котором я снова буду невидимой. И в этом была моя маленькая, хрупкая победа.

Тихая охота

Прошло две недели. Четырнадцать дней, в течение которых я носила свою самую яркую улыбку, как щит. Четырнадцать дней, в течение которых я смеялась громче всех в колледже, флиртовала с канадскими хоккеистами и делала вид, что моя жизнь – это одна большая, весёлая вечеринка. Но за этой вечеринкой царила тишина. Глухая, настораживающая тишина.

Амелия исчезла.

Она растворялась в толпе, как призрак. Я ловила мельком её силуэт в конце коридора, видела, как её капюшон скрывается за углом, чувствовала слабый, едва уловимый след её присутствия – как отзвук той самой боли, что пронзила меня при нашем прикосновении. Но всякий раз, когда я пыталась приблизиться, она испарялась. Она стала мастером-невидимкой, и это сводило меня с ума.

Ден, конечно, считал, что проблема решена. «Она поняла своё место и держится подальше», – сказал он как-то вечером, и в его голосе звучало удовлетворение. Он видел в этом тактическую победу. Угроза нейтрализована.

Но он не чувствовал того, что чувствовала я. Он не просыпался по ночам от эха чужого страха. Он не видел, как та девушка, Амелия, смотрела на меня в столовой в тот день – не с вызовом, а с таким пониманием, будто видела меня насквозь. Видела ту боль, что я прятала под слоем сияния.

Я наблюдала за ней. Тихая охота. Я знала её расписание, знала, в какой библиотеке она сидит, знала, что она выходит из колледжа через восточный выход, а не через главный. Я видела, как она движется – лёгкая, но какая-то надломленная, будто каждое движение причиняет ей боль. И эти бинты… Боги, эти бинты. Под одеждой с длинным рукавом я угадывала их контуры. Моя собственная кожа отвечала на это призрачным зудом.

Моё состояние. Наша семейная червоточина. Диссоциальное расстройство, которое проявлялось у нас с Деном вспышками ярости. А что, если у него есть и другая сторона? Что, если наша «поломка» позволяет нам чувствовать чужую боль так же остро, как свою? Эта мысль была одновременно пугающей и… освобождающей. Значит, я не схожу с ума.

Вчера я проследила за ней после работы. Она шла домой пешком, опустив голову, её плечи были ссутулены под невидимым грузом. Она не замечала ничего вокруг. И в этот момент я поняла, что не могу просто наблюдать. Я не могу позволить ей исчезнуть в своей раковине страха.

Она не угроза. Она – зеркало. Зеркало, в котором я вижу ту часть себя, которую всегда прятала: уязвимую, напуганную, одинокую. И если я помогу ей, если я смогу до неё достучаться… возможно, я смогу помочь и той части себя.

– Она работает в кафе «У Ирины», на Пятой авеню, – сказала я просто. Сегодня утром, за завтраком, я посмотрела на Дена.

Как-то раз мы с Крисом зашли в новое кафе недалеко от колледжа. Уютное, пахнущее корицей. И там, за стойкой, я увидела её. Она разносила заказы, и на её лице была сосредоточенная, почти мирная улыбка. Впервые я увидела её без капюшона. Она выглядела… ухоженной. Сделанный макияж, аккуратные волосы. Но в глазах, когда она подняла их на мгновение, всё та же глубокая, бездонная усталость.

– Смотри, – прошептала я схватила Криса за локоть.

– Работает, – констатировал он. – Значит, деньги нужны. Он последовал за моим взглядом, и его обычная ухмылка исчезла.

Она подняла взгляд и на секунду замерла, увидев нас. В её глазах мелькнула паника, чистейший, животный страх. Она развернулась и скрылась в подсобке. Мы так и не дождались своего заказа.

– Она боится нас, – поправила я его, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Она боится всего. Мира. Любого контакта. Ты видел её раны, Крис. Кто-то её так изуродовал. И теперь она видит угрозу в каждом.– Она нас боится, Эм, – тихо сказал Крис, когда мы вышли. – Или… меняет график, чтобы избегать.

– Это… странно, – сказал он наконец. – Но если ты это чувствуешь, значит, так и есть. Может, это какая-то… гиперэмпатия. На фоне твоего… состояния. Я рассказала ему о том, что чувствовала. О том «эхо». Он слушал, не перебивая, его лицо стало серьёзным. Моё состояние. Наша семейная червоточина. Диссоциальное расстройство, которое проявлялось у нас с Деном вспышками ярости. А что, если у него есть и другая сторона? Что, если наша «поломка» позволяет нам чувствовать чужую боль так же остро, как свою? Эта мысль была одновременно пугающей и… освобождающей. Значит, я не схожу с ума.

– А у неё, выходит, своей жизни нет? – парировала я. – Только бегство и страх? Он отпил кофе, его лицо было каменным. – Эмма, не лезь не в своё дело. У тебя своя жизнь.

Он не ответил. Но в его глазах я прочла не просто запрет. Я прочла ту же самую, глубоко запрятанную тревогу. Он тоже что-то чувствовал. Какую-то связь. И боялся её, как боялся всего, что не мог контролировать.

Я вышла из-за стола. Моя охота подошла к концу. Теперь начиналась другая игра. Игра на сближение. Я не знала, как я это сделаю. Может, приду в её кафе одна. Может, просто сяду рядом с ней в библиотеке. Но я знала одно – я не позволю ей просто исчезнуть. Потому что её боль стала и моей. И я была полна решимости найти лекарство для нас обеих. Даже если это лекарство – просто дружеская рука, протянутая в темноте.