Екатерина Косолапова – Ты мое будущее (страница 16)

Я схватил бутылку виски, которую Макс так предусмотрительно посоветовал, и осушил стакан. Я чувствовал, как огонь растекается по жилам, но не может сжечь ледяной ком в груди.

Я нашел ответ. Самый страшный из всех возможных. И теперь я был единственным, кто его знал. И единственным, кто должен был решить, что с этим делать. Эта тайна была тяжелее любого пистолета в моем ящике. И я боялся, что однажды она выстрелит в нас всех.

Сознание вернулось ко мне с первыми лучами солнца, безжалостно четкое, как удар клинка. Никакой переходности, только мгновенное погружение в реальность, где каждая деталь – напоминание. Потрескивание системы «умный дом», регулирующей температуру. Давление шелковых простыней. И гулкая тишина особняка, купленного как новая клетка для старого зверя.

Мой утренний ритуал был отточен до автоматизма. Ледяной душ, заставляющий тело онеметь, чтобы разум мог работать без помех. Горячий – чтобы смыть остатки слабости. Одежда – не просто ткань, а доспехи. Черные брюки, кашемировый свитер, часы. Каждый элемент – щит против мира и против самого себя.

Внизу меня ждала Эмма. Она сияла, как выставочный экспонат; ее смех был слишком громким, а глаза – слишком живыми. Маска. Мы оба носили маски. Ее – из сияния, моя – из льда. Она болтала о колледже, о новых друзьях, и каждый ее взгляд на меня был попыткой проверить, покупаюсь ли я на этот спектакль. Я покупался. Потому что альтернатива – увидеть в ее глазах тот же страх, что грыз меня, – была неприемлема.

Но за этим фасадом копилось раздражение. Эта девушка. Амелия. Ее образ, окровавленный и испуганный, въелся в память, как навязчивая мелодия. Я видел ее раны. Настоящие, глубокие. Не царапины, а следы систематического насилия. И этот факт вызывал во мне не жалость, а знакомую, черную ярость. Кто-то посмел так обращаться с живым существом. Кто-то позволил себе эту слабость – изливать свою ничтожность на того, кто слабее.

Но эта ярость была опасна. Она была слепа. А слепой гнев ломает не то, что нужно. Поэтому я загнал его глубоко внутрь, под контроль.

Крис доложил мне сухие факты: отец-алкаш, побег, работа в кафе. Все сходилось. Слишком сходилось. Но что-то щелкало на задворках сознания. Шаблонность. Как будто кто-то подсунул нам готовое, удобное объяснение. Я отмел это. Паранойя. Последствия Лизы.

И все же. Когда мы зашли в то кафе и я увидел ее за стойкой, что-то внутри сжалось. Она не выглядела жертвой. В ее движениях, когда она разносила заказы, была какая-то отточенная, гордая грация. Как у раненого зверя, который, даже истекая кровью, не позволяет себе показать слабость. Она заметила нас, и в ее глазах мелькнула не паника, а… решимость. Решимость исчезнуть. И она это сделала – растворилась, словно ее и не было.

Эмма пыталась что-то сказать, оправдать ее, найти объяснение. Но я видел, как она сама не верит в свои же слова. Она что-то чувствовала. Какую-то связь. И это бесило меня больше всего. Потому что я тоже ее чувствовал. Тот самый «разряд». Это было не больно. Это было… узнаваемо. Как будто я столкнулся с кем-то из своей стаи. И это противоречило всему. Она была никем. Призраком с окровавленными бинтами.

Я вышел из кафе, оставив Эмму и Криса допивать их кофе. Мне нужен был воздух. Отдающая металлом прохлада канадского утра не принесла ясности. Мысли крутились вокруг одного: контроль. Я терял его. Сначала Лиза. Теперь эта девушка врывалась в наш мир, неся с собой хаос непонятных чувств и угрозу для хрупкого равновесия Эммы.

Я сел в машину, но не завел мотор. Руки сжали руль. Я представлял, как нахожу того, кто это сделал. Как мои купальни обрушиваются на него с той же методичностью, с какой он истязал ее. Это был простой, чистый путь. Путь, который я понимал.

Но потом я вспомнил ее взгляд. Испуганный, но не сломленный. В нем была та же сталь, что и во мне. И это путало все карты.

Я завел двигатель. Рев мотора заглушил внутренний шум. Неважно, кто она. Неважно, что связывает ее с Эммой. Она – проблема. А проблемы либо решают, либо устраняют. Пока я не понял, какую из этих опций выбрать, я буду держать ее на расстоянии. И если она посмеет снова причинить боль моей сестре, даже непреднамеренно, я применю ту единственную тактику, которая никогда меня не подводила. Я сотру ее с нашего пути. Без сожалений.

Потому что в этом мире есть только два типа людей: те, кого я защищаю. И все остальные. И Амелия Разумовская пока что была решительно среди «всех остальных». И моя задача – не дать ей это изменить. Любой ценой.

Я стоял под ледяной струей душа, позволяя воде бить в затылок. Каждая капля была словно крошечный удар, призванный выбить из головы навязчивый образ – бинты, кровь, испуганные глаза. Но он лишь становился четче.

За завтраком Эмма пыталась шутить, но ее смех звенел фальшиво. Я видел, как ее взгляд скользит по мне, оценивающе, и чувствовал раздражение. Она что-то замышляла. Всегда что-то замышляла, когда думала, что я не вижу.

– Нет! – ее голос прозвучал резче, чем нужно. – То есть… мне нужно сосредоточиться. А он будет отвлекать.– Брат, – начала она, отодвигая тарелку. – Мне нужно в библиотеку. Сессия скоро. – Крис поедет с тобой, – отрезал я, не глядя на нее.

– Хорошо, – сказал я, видя, как в ее глазах вспыхивает победа. – Но телефон всегда на связи.Я медленно поднял на нее взгляд. Она не моргнув глазом выдерживала его. Лгунья.

– Проследи за ней. Неявно.Как только она ушла, я вызвал Криса.

Он кивнул, без лишних вопросов. Он всегда понимал с полуслова.

Я поехал в офис, но не мог сосредоточиться. Документы меркли перед одним вопросом: что она задумала? Встреча с той… Амелией? Мысль об этом заставляла кровь стынуть в жилах. Нет, не ревность. Инстинкт. Чувство, что эта девушка – граната с выдернутой чекой, и Эмма играет с ней, не понимая этого.

Крис отправил сообщение через час: «Она в кафе «У Ирины».

Я чуть не раздавил телефон в руке. Так и есть. Она пошла к ней. Нарушила все негласные договоренности. Я вышел из офиса, сел в машину и поехал, не отдавая себе отчета в том, что делаю.

Я припарковался напротив кафе и ждал. Через стекло я видел их. Эмма сидела за столиком, что-то оживленно рассказывая, а та девушка, Амелия, стояла рядом, скрестив руки на груди, в той самой защитной позе. Она кивала, но ее поза кричала о желании сбежать.

И тут я увидел, как Эмма протянула руку, чтобы коснуться ее запястья. Мое собственное тело напряглось в ответ. Я ждал, что вот сейчас снова случится этот чертов «разряд», что Эмма вскрикнет от боли.

Но ничего не произошло. Амелия лишь отшатнулась, как от прикосновения к раскаленному металлу, и что-то резко сказала. Я не слышал слов, но по губам прочел: «Не надо».

Эмма отдернула руку, будто обожглась. Ее улыбка померкла. Она что-то сказала в ответ, встала и вышла из кафе, не оглядываясь. Я видел ее лицо – растерянное, почти обиженное.

Амелия смотрела ей вслед, и на ее лице я впервые увидел не страх, а что-то другое… Сожаление? Грусть? Она провела рукой по лицу, устало, и скрылась в подсобке.

Я сидел в машине, и во мне бушевала странная, противоречивая буря. Облегчение, что с Эммой ничего не случилось. И… разочарование? Нет. Не может быть. Но что-то было. Какое-то необъяснимое чувство, что я только что наблюдал за провалом. Не Эммы. А мой собственный провал.

Я так и не смог понять эту девушку. И теперь, видя, как она отвергла попытку Эммы приблизиться, я почувствовал не ярость, а холодное, безразличное уважение. Она защищала свою территорию. Как дикий зверь. Как я.

Я завел машину и уехал. Битва была проиграна, но война не окончена. Она все еще была здесь. Раненая, опасная, чужая. И теперь я знал, что она не позволит себя приручить. Это меняло все. Оставался только один вариант – держать ее на расстоянии и быть готовым нанести удар, если она посмеет подойти слишком близко к тому, что принадлежит мне.

Но почему-то мысль об этом ударе больше не приносила удовлетворения. Лишь горький привкус железа на языке и тяжесть в груди, от которой не спасал даже ледяной душ.

Я не поехал в офис. Вместо этого отправился в спортзал, что в цокольном этаже особняка. Час изматывающей работы на груше, пока мышцы не горели огнем, а сознание не очистилось от всего, кроме физического усилия. Но даже это не помогло.

Образ ее глаз, полных не страха, а той самой, знакомой до боли решимости, преследовал меня. Она не просила жалости. Она отказывалась от нее. Как я сам всегда это делал.

Вечером Эмма вернулась домой. Она была неестественно тиха. Я наблюдал за ней за ужином. Она отодвигала еду по тарелке, ее взгляд был отсутствующим.

– Она тебя отвергла, – констатировал я, не в силах больше выносить это молчание.

– Она не отвергла. Она защищается. Ее… кожа буквально сходит, Ден, когда к ней прикасаются. И не только кожа.Эмма вздрогнула и подняла на меня глаза. В них не было ни злости, ни обиды. Только усталое понимание.

– Ты продолжаешь нести этот бред про «энергетический удар»? – я не смог сдержать раздражения.

– Это не бред! – она ударила ладонью по столу, и столовые приборы звякнули. – Я почувствовала это снова! Не так сильно, как в первый раз, но… это была боль. Ее боль. Не физическая. А та, что сидит глубоко внутри. Та, что не заживает. И она боится, что это заразно.