Екатерина Косолапова – Ты мое будущее (страница 18)

Но почему-то мысль об этом ударе больше не приносила удовлетворения. Лишь горький привкус железа на языке и тяжесть в груди, от которой не спасал даже ледяной душ.

Я не поехал в офис. Вместо этого отправился в спортзал, что в цокольном этаже особняка. Час изматывающей работы на груше, пока мышцы не горели огнем, а сознание не очистилось от всего, кроме физического усилия. Но даже это не помогло.

Образ ее глаз, полных не страха, а той самой, знакомой до боли решимости, преследовал меня. Она не просила жалости. Она отказывалась от нее. Как я сам всегда это делал.

Вечером Эмма вернулась домой. Она была неестественно тиха. Я наблюдал за ней за ужином. Она отодвигала еду по тарелке, ее взгляд был отсутствующим.

– Она тебя отвергла, – констатировал я, не в силах больше выносить это молчание.

– Она не отвергла. Она защищается. Ее… кожа буквально сходит, Ден, когда к ней прикасаются. И не только кожа.Эмма вздрогнула и подняла на меня глаза. В них не было ни злости, ни обиды. Только усталое понимание.

– Ты продолжаешь нести этот бред про «энергетический удар»? – я не смог сдержать раздражения.

– Это не бред! – она ударила ладонью по столу, и столовые приборы звякнули. – Я почувствовала это снова! Не так сильно, как в первый раз, но… это была боль. Ее боль. Не физическая. А та, что сидит глубоко внутри. Та, что не заживает. И она боится, что это заразно.

Ее слова повисли в воздухе. Абсурд. Полнейший абсурд. Но что-то холодное и тяжелое сковывало мне грудь. Потому что я помнил. Помнил тот миг в университете, когда я схватил Амелию за руку. Помимо физической боли, которую я причинил, была еще одна волна. Краткая, пронзительная. Как эхо чужого отчаяния.

– Хватит. Ты больше не подходишь к ней. Это не обсуждение. – Я встал из-за стола.

– Я не приказываю. Я защищаю тебя. Даже от тебя самой.– Ты не можешь мне приказывать! – ее голос дрогнул.

Я ушел в кабинет, захлопнув за собой дверь. Я налил виски, но не пил, просто смотрел на темную жидкость, пока она не согрелась в бокале. Защищать. Это была моя функция. Защищать семью, бизнес, репутацию. Все, что имело значение. Амелия Разумовская была угрозой этому хрупкому порядку. Не потому, что хотела этого, а просто своим существованием. Своей болью, которая, казалось, излучала невидимые волны, нарушающие привычный ход вещей. Своей способностью влиять на Эмму.

И все же… Тот факт, что она оттолкнула Эмму, вызывал во мне не злорадство, а нечто иное. Уважение? Признание? Она устанавливала свои границы. Как дикое животное, которое не подпускает к своему логову. Я понимал этот язык. Я сам жил по этим правилам.

Я подошел к окну. Ночной город сиял внизу, холодный и безразличный. Где-то там была она. Раненая, но не сломленная. Чужая, но каким-то необъяснимым образом… знакомая.

Мой план оставался неизменным: держать ее на расстоянии. Но теперь я понимал, что это будет сложнее, чем я думал. Потому что это расстояние она сама устанавливала с той же яростью, что и я. И в этой тихой, необъявленной войне мы были достойными противниками.

Я отпил наконец виски. Оно обожгло горло, но не принесло ни ясности, ни покоя. Только утвердило в мысли, что эта девушка – не просто проблема. Она – загадка. А я всегда ненавидел загадки. Потому что их разгадка всегда требовала чего-то, чего я не мог себе позволить. Уязвимости.

Призрачная жизнь

Тишина в доме была густой, почти осязаемой. Я стояла посреди гостиной, прислушиваясь к этому гулу – он был громче любого городского шума. Мама снова уехала в командировку. Очередную. Неопределенную. В доме пахло дорогими чистящими средствами и одиночеством.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Отражение показывало ту самую «симпатичную девушку», которую я создала утром. Аккуратный макияж, завитые волосы, чистая, новая одежда. Но если бы зеркало могло показать правду, оно бы отразило мумию. Белые бинты под тканью, скрывающие багровые полосы и синие разводы. Шрамы, которые не заживут никогда. И самое страшное – новую рану, свежую и кровоточащую, но невидимую.

Внутреннюю.

Эмма. Ее прикосновение сегодня в кафе… оно не было болезненным. Оно было… теплым. Слишком теплым. Таким, от которого хочется расплавиться и забыться. И именно поэтому я отшатнулась. Потому что эта теплота была опаснее любой грубости. Она обещала то, чего я не могу себе позволить. Доверие. Близость.

Я видела ее глаза, когда я отстранилась. В них было непонимание и боль. И эта боль отозвалась во мне тем самым, странным эхом, от которого сжимается сердце. Как будто я сама себя ударила.

«Она пытается помочь, а ты отталкиваешь», – шептал внутренний голос. Но другой, более громкий и привычный, рычал в ответ: «Она не понимает. Никто не поймет. Ты – обуза. Ты – проблема. И чем быстрее они это поймут и оставят тебя в покое, тем лучше».

Я резко отвернулась от зеркала. Мне нужно было движение. Работа. Рутина. Я пошла на кухню, механически начала мыть чашку, оставшуюся с утра. Каждое движение отзывалось глухой болью в ребрах. Я привыкла. Эта боль стала моим саундтреком.

Внезапно зазвонил телефон. Не мамин рабочий, а мой. Личный. На экране горело имя: «Любимый».

Кровь отхлынула от лица. Я не брала трубку после того вечера. Я боялась. Боялась, что он услышит в моем голосе ложь. Боялась, что не сможет скрыть дрожь. Боялась, что он спросит то, на что у меня нет ответа.

Телефон звонил, настойчиво, требуя ответа. Мои пальцы дрожали. Взять? Сбросить? Сбросить – значит вызвать еще больше вопросов. Взять – солгать снова.

– Привет, – мой голос прозвучал хрипло.Я сделала глубокий вдох и нажала на зеленую кнопку.

– Амелия! Наконец-то! – его голос, такой живой и настоящий, обжег меня. – Я уже начал волноваться. Как ты? Как Торонто?

– Все… хорошо, – я сглотнула ком в горле. – Учеба интересная. Город большой.

– А с жильем все устроилось? Ты так и не рассказала.

– Да, – я быстро соврала. – Мамины друзья помогли. Небольшая квартира, но уютная.

– Амелия… а что случилось? Ты как будто… другая.Наступила пауза. Неловкая.

«Другая. Я разбита и перемотана бинтами, как посылка с браком. Я ношу чужую одежду и живу в чужом доме. Я вижу призраков из чужой жизни, которые смотрят на меня как на диковинку».

– Просто устала, – выдавила я. – Акклиматизация, новые предметы.

Мы поговорили еще несколько минут. Он рассказывал о своих делах, о друзьях, которые спрашивали обо мне. Каждое его слово было уколом ностальгии по той жизни, которая была до побега. По той Амелии, которой больше не существует.

– Ладно, не буду тебя отвлекать, – наконец сказал он. – Только, пожалуйста, не пропадай. Я скучаю.

– Я тоже, – прошептала я, и это была единственная правда за весь разговор.

Я положила трубку и прислонилась лбом к холодному стеклу окна. За ним раскинулся чужой, прекрасный город. А я стояла в центре этой красоты, запертая в собственной клетке из страха, лжи и боли.

Сегодня Эмма протянула руку. Я ее оттолкнула. Мой парень звонил, чтобы услышать правду. Я ему солгала.

Я медленно сползла по стене на пол, обхватив колени. Слез не было. Только пустота. Та самая, что остается после долгого плача, когда ты понимаешь, что слезы ничего не меняют.

Я стала призраком. Я жила призрачной жизнью в настоящем доме. И самое ужасное было в том, что, кажется, никто, кроме меня, этого не замечал.

Тишина после звонка была оглушительной. Я сидела на холодном полу, прижавшись лбом к стеклу, и слушала, как бьется мое сердце. Каждый удар отдавался болью в ребрах. Голос любимого человека в трубке звучал как эхо из другой жизни. Из жизни, где я была целой.

Я заставила себя подняться. Движения были механическими, отработанными до автоматизма. Проверить бинты – не просочилась ли кровь. Надеть свитер с длинным рукавом – даже в доме одна. Спрятать руки в карманы.

Мамина записка на столе гласила: «Вернусь через неделю. Деньги на карте. Береги себя». Я провела пальцами по этим словам. Она бежала от одного монстра и попала в лапы другого – работы, которая пожирала ее целиком. Ради меня. Всегда ради меня.

Я вышла на работу раньше графика. Кафе «У Ирины» стало моим убежищем. Здесь пахло кофе и свежей выпечкой, а не больничными антисептиками. Здесь меня знали как «новую девочку-архитектора», а не как «дочь того пьяницы Разумовского».

– Все хорошо, – улыбнулась я своей новой, отработанной улыбкой. – Не выспалась просто.Ирина встретила меня теплым взглядом. – Что-то случилось, родная? – спросила она, заметив, наверное, мою бледность.

Я взяла поднос и пошла расставлять сахарницы. Рутинные движения успокаивали. Разложить ложки. Проверить соль. Протереть столик у окна.

И тут я увидела их. Трое. Они шли по противоположной стороне улицы. Ден – мрачный и стремительный. Крис – на полшага сзади. И Эмма… Она шла, опустив голову, и ее яркие волосы казались потускневшими.

Мое сердце заколотилось. Я инстинктивно отпрянула от окна вглубь зала. Они прошли мимо, не взглянув в сторону кафе. Но я стояла, прижавшись к стене, и не могла отдышаться. Как будто пробежала марафон.

«Они повсюду. Они преследуют меня». Разумом я понимала, что это паранойя. Но телу было не объяснить. Оно помнило боль от прикосновения Дена. Помнило тот шок от встречи взглядов с Эммой.

Я проработала всю смену на автомате. Улыбалась клиентам, разносила заказы, мыла посуду. А внутри меня сидели два чувства. Страх – что они вернутся. И… тоска. Тоска по тому мимолетному ощущению связи, которое я почувствовала, когда Эмма смотрела на меня не с жалостью, а с пониманием.