Екатерина Косолапова – Ты мое будущее (страница 12)

Она вырвалась, и бинт на её руке разорвался, сорванный моей хваткой. То, что я увидел, заставило мою кровь похолодеть. Это не были царапины. Это были глубокие, рваные ссадины, идущие по всей руке, как будто её драли когтями. Багровые, воспалённые края, синие пятна старых синяков, проступающие сквозь бледную кожу. Запах крови, сладковатый и медный, ударил в нос.

Она упала на спину, и по её лицу, искажённому немой мукой, потекли слёзы. Настоящие, от боли. Не театр. Не манипуляция. Абсолютная, физическая агония.

И в этот момент я увидел её глаза. Испуганные, полные такого ужаса, что стало ясно – этот ужас жил в ней давно. Это был взгляд загнанного зверя, который ждет очередного удара.

Она вскочила, выхватила из моей оцепеневшей руки бинт и убежала, прижимая окровавленную руку к груди.

А потом взгляд упал на Эмму. Она стояла, белая как полотно, дрожа всем телом. Её глаза были полны не просто страха, а… узнавания? Солидарности? А потом она разрыдалась, громко, истерично, крича что-то невнятное про «Амелия».

Мы стояли втроём посреди шумного коридора, а в ушах у меня всё ещё звенело от того, что я увидел. Эта кровь. Эти перетянутые бинтом руки. И этот взгляд – дикий, испуганный, точно у зверя в капюшоне.

– Ты… ты её видел, – всхлипнула она. – Она вся забинтована, Ден! Вся! Как… как после пыток. И когда я дотронулась до неё… я почувствовала это. Её боль. Её абсолютное одиночество. Я подошёл к Эмме, всё ещё не в силах вымолвить слово. Она смотрела на меня, и сквозь слёзы в её глазах читалось обвинение.

Её слова обрушились на меня, как ледяная вода. Это не была чужая девушка со странными манерами. Это была раненная душа. И я, со своей подозрительностью и грубой силой, только что вломился в её крепость и сорвал одну из стен.

Я стоял, глядя в пустоту, сжимая кулаки, в которых всё ещё ощущался жар её крови. Во мне боролись ярость зверя, желающего найти и разорвать того, кто это сделал, и холодный, трезвый ужас от того, что я, сам того не желая, причинил ей ещё больше боли.

Я стоял, глядя в пустоту, сжимая кулаки, в которых всё ещё ощущался жар её крови. Во мне боролись ярость зверя, желающего найти и разорвать того, кто это сделал, и холодный, трезвый ужас от того, что я, сам того не желая, причинил ей ещё больше боли.

Её тело… оно выглядит так, будто её пытали. Систематически.

Урок прошёл незаметно. Я не слышал ни слова из того, что говорил профессор. Мой разум, отточенный для анализа рисков и поиска уязвимостей, начал строить цепочку. Она работает в аэропорту. Мы там были. Она появляется в нашем университете. В тот же день. Она сталкивается с Эммой. Буквально. И происходит нечто, что заставляет Эмму кричать от боли.

..Я сидел за рулём, но не заводил двигатель. Пальцы всё ещё сжимали ключ, впиваясь в кожу. Перед глазами стояло одно: бинт, пропитанный алой кровью, и глубокая, рваная рана под ним. Не царапина. Рваная рана. Так бьют или… волочат по земле.

Эмма. Её испуганный крик. «Амелия » Как будто она знала что-то. Как будто чувствовала что-то, чего не чувствовал я. Эта их «молния» при первой встрече… Мозг, привыкший всё систематизировать, отказывался принимать эту мистику. Но инстинкт, тот самый, звериный, шептал: связь есть. И она опасна.

Но если она жертва… тогда кто палач? Кто мог так изуродовать молодую девушку? Мысли текли мутным, ядовитым потоком. Отец? Муж? Член банды? Каждая версия казалась отвратительной. И каждая заставляла меня чувствовать ту самую ярость, которую я старался держать под замком. Ярость, которую когда-то обратил на того парня в спальне Лизы.Кто она? Жертва? Или приманка? Может, это чей-то продуманный ход? Месть Лизы? Нет, слишком сложно. Слишком… жестоко. Даже для неё.

Но сейчас она была другой. Не ослепляющей, а холодной, целенаправленной. Кто-то причинял ей боль. Кто-то, кто, возможно, был рядом прямо сейчас. И этот кто-то использовал её… или преследовал.

А Эмма… Моя глупая, добрая, сияющая Эмма, которая видела в каждом раненом зверьке друга. Она потянулась к ней. Она впустила её в своё пространство. И теперь эта Амелия, со своей болью и своими секретами, была где-то здесь, в стенах этого университета. Рядом с моей сестрой.

– Потом найдём того, кто это сделал. И покажем ему, что такое настоящая боль.Я резко повернул ключ зажигания. Двигатель рыкнул. – Найдём её, – сказал я, глядя прямо перед собой. – Узнаем, кто она. И от кого бежит. – И что потом? – тихо спросил Крис. – Если она жертва?

Я посмотрел на него. В моих глазах не было ни капли сомнения.

Но даже произнося эти слова, я чувствовал подвох. Потому что, глядя на её перекошенное от страдания лицо, я видел не угрозу. Я видел… отражение. И это пугало больше всего. Она была зверем в клетке. И я знал, каково это – быть в клетке. Даже если твоя клетка сделана из денег и статуса.

Отражение в разбитом зеркале

Я сидела на кровати, обхватив колени, и вглядывалась в узоры на стене, которые не могла разглядеть. Внутри всё было огнём и льдом. Амелия. Это имя теперь звенело в такт бешено колотившемуся сердцу.

Я видела её кровь. Видела эти ужасные, глубокие раны под бинтами. Это не было похоже на случайный порез или падение. Это выглядело так, будто её… разрывали. Будто кто-то методично, с жестокостью, о которой я боялась даже думать, пытался уничтожить её тело.

И самое страшное было не в этом. Самое страшное я почувствовала вчера, в тот миг, когда наши руки соприкоснулись. Это был не просто разряд тока. Это был… крик. Немой, отчаянный крик души, который вонзился в меня, как раскалённый нож. В тот миг я ощутила не физическую боль, а что-то гораздо худшее – абсолютное одиночество, леденящий страх и такую всепоглощающую боль, что у меня перехватило дыхание. Это была её боль. И она была до жуткого… знакомой.

Я не сказала об этом Дену. Он бы не понял. Он бы увидел только угрозу, ещё одну проблему, которую нужно «нейтрализовать». Как того парня в спальне Лизы. Он превратил бы её в объект, в мишень. Но я видела в её глазах то же, что иногда, в самые тёмные ночи, видела в зеркале – тень чудовища, которое живёт внутри и которого ты боишься больше всего на свете.

Наша «общая проблема», о которой знали только мы с Деном, – это неконтролируемая ярость. Но что, если у неё есть обратная сторона? Что, если это не только про гнев, но и про… эмпатию? Гипертрофированную, болезненную способность чувствовать боль других как свою собственную? Ту самую боль, что годами копилась в нашем доме, за стенами, пропитанными деньгами и молчаливыми скандалами.

Когда Ден схватил её за руку, и она закричала, во мне что-то сорвалось с цепи. Это был не просто испуг. Это была вспышка той самой, чужой, но такой родной агонии. Как будто это мою кожу сдирали заживо. Как будто это меня били, и я не могла пошевелиться. Я кричала за неё. Потому что она была не в состоянии кричать сама. Она только смотрела – глазами затравленного животного, которое уже давно отчаялось ждать пощады.

«Кто это сделал с тобой?» – этот вопрос горел у меня в горле. Отец? Брат? Муж? От одной мысли меня тошнило. Мы с Деном выросли за высокими заборами, наша война была войной амбиций и предательств. Но её война… её война была примитивной, физической, пахнущей кровью и страхом. И в этом был ужасающий ужас.

И ещё один вопрос, преследующий меня: почему я? Почему нашла именно меня? Просто так? Или наша «молния» – это какое-то проклятие? Притяжение повреждённых душ?

Я прижала ладони к вискам, пытаясь выдавить из себя эти мысли. Ден видел в ней угрозу. Крис – загадку. А я… я видела в ней зеркало. Зеркало, в котором отражалась моя собственная, спрятанная ото всех, хрупкость. И я боялась, что если оно разобьётся, то порежет нас обеих насмерть.

Я не сказала брату самого главного. Что когда та боль пронзила меня, я на секунду… почувствовала облегчение. Потому что это доказательство – я не одна. Кто-то ещё носит в себе такую же рану. И это было одновременно самым страшным и самым горьким утешением в моей жизни.

Треугольник напряжения

Иногда быть лучшим другом Дена Соколовского – всё равно что быть личным сапёром при взрывоопасном и непредсказуемом объекте. Ты ходишь по минному полю, зная, что один неверный шаг – и тебя разнесёт к чертям вместе со всем окружением.

Сейчас, сидя в машине и глядя, как Ден сжимает руль так, что костяшки его пальцев белеют, я чувствовал себя именно так. Напряжение исходило от него волнами – густое, злое, пахнущее озоном после грозы.

Я всё видел. Видел, как он схватил ту девушку – Амелию. Видел, как её лицо исказилось не от испуга, а от настоящей, физической агонии. И я видел эти раны. Боги. Это было похоже на то, как будто её пытались разобрать на части. Глубокие, рваные ссадины, синяки всех оттенков фиолетового и жёлтого. Это не было результатом одной драки. Это было системно. Это было… привычно.

И Эмма. Моя Эмма. Её реакция была не просто испугом. Это была какая-то животная, инстинктивная солидарность. Как будто она чувствовала ту же боль. Этот их «разряд тока»… Я рационалист. Не верю в мистику. Но то, что я видел дважды – сначала в аэропорту, а теперь здесь – не поддавалось рациональному объяснению. Это было какое-то химическое, физическое притяжение-отталкивание двух раненых душ.