Екатерина Кириллова – Сентябри (страница 3)
Я совершила ошибку, когда пришла на День учителя в десятом классе. Географ всё так же не мог дышать, я решила облегчить страдания, подарив чеховский поцелуй в шею, он едва коснулся моей лопатки.
– Вы так хороши, что я не могу этого высказать, даже если бы был… филологом, всё равно бы слов не нашёл, я посмотрю на Вас… Вы так сегодня выглядите… Я помню месяц и даже день, когда Вы приходили, думал, буду видеть Вас чаще. Я помню всё, что Вы мне дарили, но до сих пор не понимаю: от себя или от класса. Всегда хотелось посмотреть, какая Вы будете в двадцать, в двадцать пять.
Ему кажется, что люди приходят смотреть на меня, а не слушать, жаль, что судит по себе, а может, старик прав. О современности с ним говорить невозможно. Я оказываюсь в чеховском кошмаре. Время сгущается, и слов не подобрать.
Начинаю выкручиваться, пока Валентин Валентинович изучает каждую клетку моего лица. Я сижу к нему в профиль, чай слишком горячий, но я стужу, а он принципиально не прикасается. Даже не шелохнётся. И вдруг посмел напомнить, так сказать, об уроках истории, я же знала, что так и будет, но всё равно боялась облить пиджак. Даже не подумаю идти на четвёртый. Ласт звонил, взволнованно сказал, что будет ждать ещё три дня, но я лечу на восток. Через семьдесят два часа Л. поймёт, что я обманула и… забудет навсегда? Наконец, истории конец! Ждёт меня, но я лечу! Видел бы нас с доктором! Пусть теперь сам страдает, это не моя забота. Кажется, географу ясно из разговора, что я не одна. Как и прежде, В. вообще ничего не знает, видел он меня! Как и тысячи людей в музее, но я выхожу именно за…
– Удачи Вам и кому-нибудь ещё!
Я пытаюсь не засмеяться – Валентинович убежал, вскинув голову. Помогло? Мне сказали, что я встретила его, чтобы лучше понять реальность. Думаю, жизнь многих носит как раз такое лицо: скучающее, одинокое, граничащее с так и не познанной истинной.
17 июля 2022
Раньше я так грезила о заливе, но как же мне не хочется ехать туда сейчас: в Питере я одна, только что с Сахалина, стараюсь не плакать. Но вот я в пучине страсти утоляю жажду черничным соком, и всё горит в лиловом. Я сплю под картой, и мы с тобой так опасно играем. Весь мир – тебе, люблю тебя всего. Любовь моя, я буду летать, пока ты этого хочешь. Карты моего детства сгорели, но кто бы знал, что я вернусь в этот заброшенный сад, встретив тебя.
Утопая в песке, я представляла, кем ты будешь, и спустя год, уже женой так же затоскую под соснами о тебе. Всё закручивается в спираль, и я курю, глядя, как бабушка пробует корейские трюфели. Свой дневник я вела за этим столом на улице, в лучах солнца страницы казались чистыми. Но всё обветшало, и дневника у меня с собой нет. Из цветов здесь только одна глоксиния, неужели та? Иду к колодцу по тропинке, попадая в вечные сумерки – под елями всегда темно, только качелей там нет давно. Взлетая, слышу пушкинские сказки. Бирюзовая книга с Царевной – Лебедью на обложке, вот я ей и стала, растворившись в тебе. Только мёд уже не вылечит нас, ты моя сказка, мой можжевеловый куст, детский и родной, но я уже не нахожу его.
Так странно мечтать о тебе здесь, но в сентябре я выйду из себя, нас нагоняя. И вот я уже Данте с гобелена в тех туфлях, что ты купил мне. Я всё смотрю на эти нити и не уйти от того, что обуви носы так похожи на капустные пирожки. С работы бегу через парк, но оказываюсь в своей же книге, вижу, как в фонтане играет вся жизнь, и уже не изменить, всё тонет в том пруду. Невыносимо. Спасаясь, спешу к Даше, не смея забыть нашу августовскую традицию: выпить на Васильевском. В самый жаркий день нужно пройти весь остров и остывать на финских водах. Я прохожу аттестацию и вновь сажусь в самолёт. Но меня настегает сентябрьская мысль: с той встречи пролетело десять лет, а я думаю, как он смел? Нелюбимый и пустой, как же надоела мне эта тень истории, зачем мне его свет?! Так легко без него! И ни одной дикой мысли, проиграааал! Я не пришла!
Накануне снился географ, грустивший вечерами, но я вижу, как мы с доктором колем орехи, продолжая «культурный» слой А. Зверева. В интроспекции ощущаю твою мягкость и чёткость, твоё пламя и лёд.
Я мрамор, и вам не оторваться, теряя меня каждый день, но синий вельвет сохнет, оставляя на подкладке мокрые материки, пока меня нет на континенте.
Восьмичасовой разницы недостаточно, чтобы передвигаться ногами вверх, но вот парить горизонтально – вполне, или же лежать в квартире №21, я почти её ровесница, моя в Питере двенадцатая. Всё так предсказуемо, с первого дня очевидно, что я полечу к тебе. Подул восточный ветер, и вот мой отпуск в сентябре, когда весь полёт думаю о тебе, и не напиться, моё персиковое дерево, каждая клетка заряжена тобой. Моя скорость 700 км в час, кажется, корабли в синей смоле стоят, и я появлюсь, но волны за мной не успевают. Мои брюки стекают на тебя, но мы не замечаем струй, словно, всё ещё тот сентябрь, и ты целуешь меня на площади в ливень.
Пятичасовой виски, и замирая, я открываю тебе, рождаясь каждое утро заново. Из детства меня преследует черничный пирог, с тобой я погружаюсь в океан безграничной любви, словно я снова в школе, каждое «случайное» совпадение кричало о тебе, всю мою странную набоковскую историю, уставшую и знакомую. Только сейчас я понимаю, что можно угадать практически всё. Сахалин поджидал везде, но сразу мы, к сожалению, не видим никогда… Я могла лететь ещё раньше, ты сказал в первый день, а я словно не слышала тебя, лишь смотрела и не могла прочесть. Остров я видела во сне, гадая утром на гуще, запнувшись о ковёр жизни в гостиной. Прав Набок: это воля читателя, и у меня она есть, именно поэтому я иду дальше. У нас всё ещё нет вазы для роз, как и мне нет дела до ваших взглядов. Мне не отмотать плёнку вспять, и нет разницы, что было там. Настоящее только с тобой, ты открыл смысл.
Кажется, я умею любить давно, но можно ли выучить ноты заново, когда всё словно чужой сон? Я вхожу в класс, а там, а там, а там… кошмар. Беру молоток и бью по голове. Его тупая башка разлетается на сто осколков, затем вся тушка. Пустая, холодная, дешёвая – гипс и слюни. Бравирую и плюю. Прощай, половина жизни.
Глава 2
Накануне моей ИСТОРИИ, 2 сентября 2012 г., воскресенье.
К сожалению, нет. «Театральное» – на всю жизнь, особенно, если Вы себя в этом не реализовали. Я ещё вернусь в театральную студию, нас это и свяжет. Никто не мог подумать, что всё закрутится после одного разговора. Если бы Ласт только мной не интересовался… Конечно, мой путь мог быть другим, но маршрут невозможно было изменить уже тогда. С детства у меня главные роли. Я стремлюсь к открытому столкновению и не сумею без конфликта. Окружающее – домашний театр.
Скажу сразу: тогда я вела первый дневник, но не столь подробный, и только в августе 2013, практически год спустя, уже зная историка, начала второй, с целью оставить адекватный на мой возраст комментарий происходящему. Именно его я выдала за «книгу», поскольку он самый объёмный, но вовсе не центральный в этой истории: два года были лишь увертюрой моего взросления.
Сейчас же читатель держит окончательный, современный вариант книги, включившей в себя выдержки из всех дневников за пять лет, с комментариями автора данного произведения, поскольку писать о себе всё равно, что создавать автопортрет без зеркала. Конечно, есть воспоминания, доступные только мне, но основные события я доверила передать своему другу. Как ни странно, его ревность помогает мне смотреть на жизнь трезво, иногда меня забавляет такая «беспристрастность». В любом случае, товарищ мой – любитель постмодерна, так что книга за ним. Оба мы родились в XXI веке, но уже хотим отвлечься.