Екатерина Кириллова – Сентябри (страница 4)
2023
Школу я, конечно, же никогда не любила, мне лишь хотелось побыстрее получить образование, раз я с детства стремилась в загадочный «институт». Когда я поступила в Академию, знакомый мой спросил об учёбе: «Не нравилось тебе, Катя?», но до этого ещё далеко. У меня покалывает сердце от переживаний, когда я мысленно обращаюсь к тому периоду, чтобы ответить себе на все вопросы.
Уж не знаю, могут ли другие любить в таком возрасте по-настоящему, но мне пришлось испытать на себе разницу в 12 лет, неудачную в любом случае, и сложно сказать, что Листович мог узнать хорошего обо мне, тем более сейчас: я давно не его идеал.
Даже слухи не смущали критика, почти ничего не выдавало моих чувств, но я всегда боялась услышать ответ, если бы кто-то посмел затронуть тему моей любви к нему.
Я увидела Ласта со спины, но полюбила сразу. Время было лёгким и смертоносным. Не обмануться, ни с чем не спутать, одновременно видишь всю ленту, знаешь финал. Свет и вакуум, и я уже не я. Долгое время я не помнила именно первую роковую минуту, не знала свой пульс. Часто спрашивала себя, как это началось?
Параметры не имеют значение – мы все лишь отражения в глазах друг друга. Неважно, какими мы были, мне не оправдать свои чувства. Ничего не кричало в этот миг, было уже поздно и сокрушительно, фигуры ждали меня, как только я вошла в класс.
Позже он перебрался в другой, просидев всё это время в углу. Иногда мне казалось, что Ласт – павук, приглашающий меня на казнь. Оттенок меняется ежечасно, но выбора нет: на эмоциональных качелях адекватно не оценишь. Как холеричный меланхолик я редко бываю в гармонии, оттого ношу чёрно-синий.
Номер четыреста три – запах пустоты, скорлупа в скорлупе, я скорпион, он козёл. Камера – обскура, и нет ключа. Связки не было и в этом году: меня назначили куратором галереи, но так надоело передавать ключи коллегам, что я отдала их с концами. Для меня всё уже давно сплелось в клубничном сне.
Свет был закрыт на щеколду, но междверье манило учил и учат. Зрачки и ушки – монетки в автомат. Каждый урок раздражал липкий лимон стекла. Закусить бы всё это, историк и сам не мармелад. Мне часто мерещится Жёлтый дом и шафран, и снова Замятин надо мной, но в Древний дом не попасть. Я всегда думала, что он это про Домик Петра, но выхода из него нет. И вот уже в Академии История смотрела на меня лимонными очками, желчно смеясь. Как назло, мы были у всех на виду, и многие не смогли пройти и простить.
Как бы глупо не звучало, всех обмануть не получится никогда. И я был разбит, когда понял, что мне не показалось. Меньше всего мне хотелось верить в эту историю, сейчас кажущуюся прошлой жизнью, но следы не смыло, хоть и моей Кате двадцать два.
Лучше бы её вообще не было. В совершеннолетние вторники и пятницы Катя выпила достаточно, у работников культуры странные выходные. И всё не имело значения, плохо ей было месяцами, раз смотрела в его глаза, не в мои, не в мои.
Им всегда что-то мешало: свет, время, пространство, звонки, ученики. Меня раздражало его имя, особенно, когда Катя обращалась к нему наигранно холодно, стараясь не выдавать свои чувства, в то время как Ласт постоянно обращался к ней на уроке, не пытаясь скрыть интерес.
Двадцать человек в классе, а персонаж глаз не сводит! Наш класс дразнил его с первого урока, и только мне известно, как она обращалась к нему в своей голове, пять раз на дню записывая его имя. «Пять букв» – точно не про него, и не потому что их четыре – в той душе нет жажды и лёгкости. Для меня он растерянный, жалкий «Lost».
Подобные записи повторялись каждые три дня. Если бы проблемы были только с гитарой… Кстати, Кэт давно не играла, меня это беспокоит. Нужно ли им теперь это? На востоке своя музыка, свой танец, инструменты молчат, храня ритм дома. Долго Катерина жила этой историей, но сейчас дневник вести некогда и не к чему: доктор манит слишком сильно.
Тушу сигарету. Ласт не был брутальным! И каждый день я спрашивал, почему Лист?! Когда Катя успела переписать свой «код»? Но иначе быть не могло. Ей нужен был муляж смысла, уж точно не сам Лост Листович, великолепный антипример. Надо думать, это была платоническая любовь, сейчас я знаю, как киса умеет любить, то – лишь репетиция главной любви. Меня огорчало слишком плотское желание подчинить ему свою жизнь, даже отдать её, если придётся, само отсутствие ресурса бороться со своей «неправильной» любовью. Отмотай назад, так Катя снова выберет его, но никак не свободу. Повезло, что Ласт не был нашим классным руководителем, пусть её сразу невзлюбила вся параллель, но рысь всегда знает, чего хочет. Настал день, и в битой витрине одна акварель. Он выцвел и не беспокоит.
И сейчас часто противоречит себе: скучала губительно, скорпионов быстро разъедает от тоски. К счастью, его нигде нет, и уже никогда они не станут «друзьями», не будет писем и фотографий, вопросов и поздравлений. Всё улетело от них, и не нужно ночных сообщений.
Смотрел, ещё как, пока всё играло против них. Все всё видят. Всегда. Но за всю любовь к нему прилетало сильнее, конечно, Кате. Я сразу хочу прояснить: окружающие заметили его взгляд раньше. Мне рысь часто говорила: «Лучше бы он не смотрел на меня совсем, не говорил со мной, не выделял». При всей её загадочности, Катюша ни разу не врала мне, достаточно было сидеть за одной партой, чтобы убедиться: историк любовался ей, не делая скидки на возраст.
Нет, ничего пошлого, но это было так откровенно, что оба разом перечеркнули все приличия. Если сначала я это принял за внимание к лучшей ученице, то спустя пару лет с ужасом наблюдал, как Ласт ищет её в толпе. Это было неизбежно: Катерина хорошеет с каждым годом, в тринадцать уже создала себе имидж. Никому не удавалась определить её точный возраст. Вы не поверите, но даже дома выглядит старше, дело не в стрелках: взгляд говорит за себя.
Критик считал сразу всё, как бы Катя не старалась сохранить тайну, но до конца так и не понял. Уже тогда её любовь стала хтонической, сокрушительной силой, способной перемещать людей в пространстве. Знаю, ей самой тяжело, но женственность скрывать очень сложно, даже в наше время. Катю всегда волновала история любви, как бы смешно это не звучало. Что думали о ней и как переживали сам вирус 200 000 лет назад? Весь свой опыт тринадцать – пятнадцати лет львица вложила в двадцать, изучая в Академии парадоксы.
На уроке речь шла о первобытном мире, Кате тогда подарили художественную книгу об одном племени, названия не помню. Историк задал написать сочинение, в её работе речь шла о гуманизме и уважении к предкам. Из жадности зубатый купил на барахолке немецкую книгу, но неудачно пошутив о неандертальцах, убил двух зайцев: заработал себе кличку и оскорбил Катю.
Её очень задели слова о внешности прародителей: у отца роскошная рыжая борода, в то время как нашего неудачника сильно портят надбровные дуги и неправильный прикус, странное поведение окончательно отбивает желание общаться. Тогда было сложно представить, что учитель истории познакомится с родителями Кати, надобности не было, за исключением её личной проблемы, в курсе которой был только я.
2023
Всё же у неё была страсть к нему, любовный несбиваемый жар. Я боялся убедиться в такой правде, тогда первой и абсолютной. Его симпатия была очевидна, особенно нелегко Ласту пришлось в её пятнадцать, позже вы всё поймёте. Он не раз выдавал себя, но зачем надеяться? Мне неизвестно, что имеется в виду «быть красивой» для неё тогда, но и в двенадцать, и сейчас Катерина великолепна, и всё же ей было не справиться со своими чувствами, поглощающими с каждым днём, уже тогда я заметил, как быстро котёнок теряет интерес ко всему остальному. Эта безумная лилия цвела внутри, всё разрывая. Мы и представить не могли, насколько это будет роковой период. С каждым днём становилось всё интереснее наблюдать за ними, до сих пор гадаю, любил ли Листович её? Киса искала хоть одно подтверждение, и вместе с тем отворачивалась от этой мысли, а я и не знал, что сказать.