Екатерина Кириллова – Сентябри (страница 2)

Мне волнительно заниматься этой историей, прости за каламбур, раз кинолента душила тебя годами, спадая на грудь, струясь по бёдрам. Пошлого в прошлом не нахожу. Им давно не нужны штампы и ярлыки, нет смысла лукавить, все души договорились. Свет пролью только ради неё, я уверен – всё осознаёт. Я был так счастлив, когда Катя наконец-то вышла из «класса» после пяти лет истории дважды в неделю, и сколько нервов мы за неё отдали! Порывалась сжечь тетради и дневники, но вовремя изъял. До сих пор я не верил и ни разу ей не сказал, а теперь знаю, даже жалея, что можно и в тринадцать любить так терпко и упрямо.

Я знаю кадр, где от Ласта одно отражение в окне, но тень тревожно наваливалась. Кто посмеет сказать, что это фантазия? Слишком веские доказательства, которых у любви, как известно… Но ведь равнодушных не обманешь: знали, подглядывали, врали, вспоминали, ревновали. Серьёзная и женственная, властная и ядовитая. Мне ли не знать, кто начал партию, но точку поставить не могу, как и Елена.

Уж десять лет, как Кэт знакома или была знакома с критиком? Эта форма неизвестна даже мне, хоть и пришлось работать с тысячами, но ни одна не тронула меня.

Нагло навожу бинокль на её ложу. Притворно опускает глаза, только док может смутить такую рысь. Ей, артистичной и эмоциональной, после экскурсии подарили ещё одно театрально-полевое двуглазое, хотя у Катюши уже имеется два. Видимо, у Алексея третий глаз, но жизнь они смотрят одну на двоих. С ним дышит глубоко. Я не в силах оторваться.

Не избежать, и сама знает: настал осенний угар – ей не спастись. Тигры нежатся в дыму. В ложе так тесно, знаю, капризно ляжет на него. Невыносимо. Гаснет свет, и под чёрными бретелями вьётся моя жизнь. Я весь она.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Миллениал учился в соседней школе № «наша+1». В восемнадцать она покоряла, он обслуживал, но всегда умел критиковать, усердный студент факультета экранных дел. Ему было не суждено пройти на режиссуру, это не удивительно, учитывая его данные и отсутствие потенциала, вечную нехватку жажды денег, жажды и денег. Но и здесь Ласт жалел себя, пролетев мимо кино, в двадцать три отправился в школу, не справляясь с собой и дисциплиной, утраченными иллюзиями и дикими «рукавами». По иронии, я выбрал схожий факультет, только ни одной лиственной статьи не обнаружил. Географ, напротив, не знал какие муссоны или пассаты занесли его после университета и командировок в школы, а критик специально пришёл историть. И вот назрело. Притворяясь или нет, уж этого мне знать не дано, как назло Л. оказался именно в нашей дыре, и Катя даже была благодарна судьбе.

Их разделяет двенадцать лет: не сын и не отец, не брат и не мудрец. И ей было не определиться, как же я могу судить? В нашей школе точно никому не могло прийти в голову любить учителя, только у меня нет права винить их обоих, кажется, Ласт и Катя сами выбрали друг друга, бог весть зачем. Но придёт третья правда, и вам больше не захочется стоять за кулисами детства, наставляя, запрещать. Личный подход от него не требовался, как и выход за рамки школьной программы, всё было так просто: две истории в неделю, так зачем же было говорить с ней тет-а-тет? Он так мечтал о семье, но что если с его дочерью заговорят так же, лет через десять? Критик украл пять лет её времени, путая и волнуя, гордился и дразнил.

Знаю, что не надеялась, но было не сбежать, даже после львица помнила каждый день, а я – все взгляды и движения. Мне двадцать три теперь, но даже не представить, что можно проявлять к ребёнку интерес, дарить цветы. Мы оба думали про этот нумер, но и сейчас с ужасом читаю пергамент о любви, зная, как катится её слеза. Многим Катя заявляла, что иллюзий не имеет, и только один колдун, словно зная всё наперёд и о её муже, ответил, что говорить так позволено сорокалетним.

Рефлексирует с десяти, а я знаю партию наизусть: двадцать и сорок, но не двенадцать и двадцать четыре, только её шахматную доску никто не видит. И незачем было сокращать дистанцию, пусть чужие идут прочь. Её рука и сердце всепонимающему офицеру, мой нежный лебедь теперь с ним.

Финал уже был забит в клетках, но трясло так, что не прикуришь. Меня поражало, как их тянет друг к другу, словно по инерции, и как ломает её от соприкосновения мыслей. Эти двое злили всю учительскую. Я всегда боялся, что может случиться, выводил из класса, но историк возвращал. Всё было против. Не причём здесь разные категории, я же видел, что она не прошла из-за гордости. В борьбе чаще промахивался Ласт, только мне всегда казалось, что Катерину словно приворожили: и шла к нему, и не хотела. Сейчас же, зацепившись шпилькой, порвёт все сети и бросит в наглое лицо, но у него, скорее, лошадиная морда, забыть бы ещё имя, кличку.

Год спустя после знакомства, Катя решила, что он «алмаз в помойке» – самая точная характеристика, только, на удивление, не в его пользу. В девятнадцать стала алмазной львицей. Критик провалился за три взгляда, ей уже было очевидно, что в сумерках Ласт не сумеет согреть.

Катюша ушла бы спустя день, в семнадцать уже могла себе позволить, и это самое мягкое. Но в школе пульс всё же учащался от холодных меланхоличных глаз, и добрых, и нет, я так и не понял, но безумного желания к нему не возникало. Таких слабосильных тысячи, но всё же иногда мне чудилось, что в каком-то другом мире, историк и географ – отец и сын.

Валентин ждал своего часа полтора года за пыльной кулисой судьбы. Катя на ФТИИ, но ради абсурда: кем можно стать, сдав историю и географию? К счастью, она обошлась литературой. С четвёртого этажа на третий, никак иначе.

Переживали все трое, и, конечно, я, троечник, не мог противостоять двум учителям, но и они не могли скрывать свой интерес даже в такой неравной схватке, только ей хватало гордости смеяться в лицо.

Полагаю, Вы учились в школе, спустя годы почти все декорации остались прежними, шутки ради можете представить вместо доски работу Сая Твомбли из «запретного» музея Людвига. Только так сыграть можно было именно в нашей школе, именно нам, но всё это не имеет значения. Только мы с Катей видели как наяву: п-образное здание с советскими столпами так напоминало Кносский дворец, что с каждым годом миф между ними становился реалистичнее. Ей была ближе мысль о маяке во время шторма на четвёртом этаже. Поймите, читатель, мы лишь ищем ответы на школьные вопросы, параллельно развлекаясь. Вам решать, кто из нас прав, я комментатор. Нам чуть больше двадцати, и все ушли, а я передаю ей кровь, перо и уголь, мел, но остаюсь.

17 июня 2022

В белом пиджаке, который уже прозвали адмиральским, я вновь оказываюсь у этой проклятой школы, где не смогли даже сберечь памятник. Помню, нас тогда про него спросила одна пьяная морда, и сейчас уже на камне нет ни фуражки, ни будёновки – всё спилили. В целом мало что изменилось, в школьном парке у пруда мне всё так же перехватывает дыхание, а само здание пустует в перерыве между экзаменами. Душно. На мне чёрная юбка и красные туфли со шнуровкой. Пыльно, но я сажусь на край скамейки, не зная, что сказать. И входит он. Прошло четыре года с нашей последней встречи, а географ всё ещё смеет спрашивать обо мне, остальные выпускники его не интересуют. В этот раз обойдёмся кратким разговором, тогда хватило. Круг замкнулся. Всё сошлось. Я шла сюда как в бреду, заранее жалея.

В этом заброшенном павильоне больше не снимут кино, не будет меня. Я так и не спросила его про Сахалин, наверное, потому что давно за всё заплатила, да и он начал не с той ноты.

– Это я удачно зашёл. Я видел Вас года два назад, Вы вышли из такси и так спешили, что я и не стал останавливать. Это точно были Вы.

– Я такого не припоминаю.

– Вы потрясающая, у меня нет слов, хочется просто смотреть, расскажи о себе.

Я никогда не узнаю, врал мне Валентин или нет. Два года назад меня точно не было в том месте, что он назвал, но моя вторая часть успела срежиссировать несколько вариантов за секунды: я была пьяна, и не помню; со мной был мужчина; географ врёт, пытаясь спровоцировать меня, только вопрос на что; он обознался, в его случае сошёл с ума, судя по левому, словно невидящему глазу. Но моё сердце выбирает самый горький: учитель врёт себе, искренне надеясь, но прекрасно зная, что этого не было, и ему уже всё равно, что придётся врать даже мне. Всё же откуда ему знать, что это была я, учитывая мою спешку, если это вообще было, и тот факт, что он никогда не видел меня в обычной жизни, тем более два года. Выбрав точку в центре, рассчитывал, что я точно оказывалась там. Но самое смешное – эту достопримечательность я обходила стороной.

Знаете ли вы, о чём говорить, спустя четыре года, учитывая мой темпо – ритм? Вот и я нет. Ему лучше не знать всего обо мне, и я переключаюсь на светскую ноту, угадывая все его ответы.

Валентин разглядывает меня, не стесняясь. Всегда забавляло, насколько ему всё равно, и так уверен, что имеет право, словно взял его с полки! Пятьдесят пять тысяч лет против моих двадцати, словно мы на аукционе древностей.

Только четыре года назад, в нашу вторую встречу после моего ухода из школы, он даже взглянуть сразу не мог, но грубо попросил моих друзей, оставить нас, «хотя бы постоять вдвоём». Что же пытается выведать обо мне?