Екатерина Иртегова – Оборванные ноты (страница 3)

– Папа, это то самое колесо или ты меня обманул? Ответь! Ответь, ты же рядом! Я здесь – из-за тебя! – Селена, вцепившись в сиденье, пристально вглядывалась в свинцово-черные облака. – Ты же говорил – надо попробовать, и все пойму! Для чего? Зачем я все эти годы так хотела и ждала это чертово колесо?!

– Не-так-не-тебе-не-так-не так-так. – Колесо отвечало за папу. И за всех, кому в детстве показалось что-то слаще самого сладкого и прекрасней прекрасного. Достигнув своей вершины, колесо застыло с немым вопросом.

– Понравилось ли тебе ехать на небо? Так-так?

Лопнувшая чуть больше цепочка подгоняла с ответом.

– Я хочу вниз.

Так-так-так… Колесо, недоуменно дернувшись всеми кабинками, мерно поехало вниз. Ступни пристыли к ржавому дну с дырой посередине. Ковыль все быстрее и быстрее становился вновь верхушками деревьев. Ветер постепенно стихал, исчезая и вовсе. Земля больше не казалась такой мрачной, как до катания. Даже то самое топкое болото сейчас было желаннее, чем такое расхваленное папой счастье в небесах. Сухая трава с шишками была совсем близко. Приблизившись вплотную к проему, Селена прыгнула, не дожидаясь, вниз, на негнущихся ногах. Трава и ветки под ступнями. Какое счастье – стоять на них – оказывается, и не двигаться вверх.

– Куда идти? Куда мне идти? Теперь?

Тиканье сзади прекратилось. Тишину нарушали только изредка лопающиеся шишки. Лесополоса во все стороны было одинакова. Куда идти обратно – непонятно. Ноги сами направились влево. Палец, в который что-то вонзилось, почти перестал болеть. То ли от страха, то ли от холода. Примерно через девять деревьев среди веток стало мелькать что-то желтое, похожее на светлячков, только раз в десять больше каждого из них. К огонькам добавился шелест или гудящий шум. Селена ускорила шаг. Страшнее, чем на колесе, быть уже не могло. К шуму добавились протяжные шорохи. Еще два дерева, еще два, еще. Огоньки уже были совсем близко. И музыка. Это же музыка? Ноги сами несли вперед. Да, да, быстрее! Еще дерево, еще.

Селена не поверила глазам. Она стояла перед широкой трассой. Неслись машины вправо, а по полосе напротив – влево. А через трассу – откуда он взялся? Она ведь не уходила так далеко от дома, это ведь где-то неподалеку. И – парк? Парк с аттракционами? Звук шарманки заполонял воздух, заглушая шум машин, отражаясь от деревьев, и так и звал – ну, заходи! А? И еще – оно. Колесо. Колесо обозрения до небес. Еще выше старого, переливающееся фиолетовыми, желтыми и зелеными огоньками! Кабинки медленно плыли вверх и вниз, отражая новыми глянцевыми боками свет луны и свет фонарей вдоль трассы. Слева – пешеходный переход. Пожалуйста – иди! И заходи!

– А, а как? – Селена оглянулась на лес, задрав голову вверх. Над деревьями плыли лишь сизые облака и легкое розовое марево. Близился рассвет. Старого колеса не было. Может, она резко отклонилась от того места, или взобралась на пригорок? Или?

– Какая разница. Есть ты еще или нет. Я на тебя больше точно не хочу. Попробовала.

Каждая из проносящихся мимо машин звала за собой подол белой изодранной ночной рубашки.

– Иди, покатайся здесь. Здесь точно хорошо. – Светящиеся огни парка и звуки шарманки так и звали, так и манили. К нам, к нам.

– Пап! Пап! – Селена, захватив горсткой весь подол рубашки, чтобы он больше не колыхался, задрала голову к самым небесам. – Папа! Я покаталась на твоей карусели! Мне не понравилось! Прости! Я верю, что тебе тогда было хорошо, но с ней что-то произошло. – Селена опустила голову и перешла на шепот. – А может, она такая и была, хотя вряд ли. А может… Может, это была и не моя карусель. Вовсе. Нормальная, но не для меня.

– Заходи к нам! – Глянцевое колесо обозрения вдруг ослепило лучом прямо в лицо. – Уж я-то тебе не могу не понравится!

– Все эти колеса – это вообще, не мое. Не мое! Не попробовала бы – не узнала. Извини, – хотелось к кому-то обратиться, но к кому, – теперь знаю.

Впереди, в самом конце трассы, где она уходила в самый горизонт, забрезжило что-то желтое. Осторожно, словно наощупь. Всходило. Солнце. Первый луч аккуратно прокладывал путь к волосам Селены.

– Так тоже бывает. Ищи свое, доча. Прости.

Селена, посмотрев на парк через трассу, улыбнулась. Выяснить дорогу домой труда не составит. Дальнейший маршрут она придумает сама.

Все ро́вно, но…

– Просьба провожающим покинуть вагоны. Поезд отправляется через десять минут.

От вагонов повеяло паром, туманом, и почему-то, садовыми яблоками. Асфальт нещадно плавился даже под серыми тентами вокзала. В этот август спасения от солнца не было никому. Стрелки на часах неумолимо меняли свое место. Что-то безвозвратно уходило. Ему всегда казалось – он не понимал причину, что время отсчитывает то, что прошло, и никогда не обещает будущее. Оно есть до тех пор, пока стрелки на часах до него не дошли. Но доходили они неумолимо, и опять, опять. И получалось, прошлого всегда было больше, и оно было виднее, чем будущее. Ведь прошлого – целый циферблат, а будущего – только одна черточка впереди.

Замелькали подолы, штанины, ботинки, кроссовки. Взметнулась пыль, никогда так и не успевающая осесть до конца. Аромат арбузов смешался с расплавленной резиной и запахом лозы. Откуда он может быть?

О, похоже, что от нее. Она мелькнула среди серых ног и юбок, еще раз, ближе, ближе. И – неужели – встала совсем неподалеку, рядом с причесанной и ждущей поезда белой болонкой.

«Она какая-то другая. А в чем? Все вокруг – толпой, а она – отдельно. Как-будто не стоит, а парит».

Кто-то толкнул сбоку так сильно, что он чуть не упал. Ну да ладно, не упустить бы из виду самое важное. А она – она стояла среди всей этой суеты, всполохов, звуков и гудков, метаний сумок и топота ботинок – и как будто отсутствовала. Веяло от нее закатом. И стихами.

«Уф, что это я. Мне бы не отвлекаться на глупости. Надо о важных вещах думать – вон, документов со мной сколько, и все надо просмотреть, обдумать, просчитать, дальше в ход пустить. А тут – глупости в голову лезут. Да, глупости. – Он даже попробовал отвести взгляд. – Нет, попробую все же. Тянет уж больно сильно».

– Добрый день, фройляйн. Позвольте представиться – Рудольф, чемодан, изготовленный знаменитым чемоданных дел мастером Бернардом Садоу. Как ваше имя? Куда путь держите?

– Добрый день и Вам. Я – Катарина, обычная сумка, а сплела меня мастерица из Тромсе. – Ее вдруг толкнули так, что они оказались совсем близко друг к другу. – И еду я на дачу.

В воздухе неожиданно запахло свежей земляникой и ладаном. «Какие забытые ощущения, – он втянул запах поглубже, – хочется положить их к себе в карман, унести и положить в ящик стола. А то уйдут ведь».

– Хм, как интересно. Лето подходит к концу, все, наоборот, в город засобирались, рабочий сезон вот-вот начнется. А вы – в поля.

– Не в поля, позвольте заметить. А в сад. У нас с хозяйкой на даче— замечательный яблоневый сад, и деревянная веранда, и разноцветные клумбы, и голубое озеро. И мы тоже едем работать – писать стихи. А городская суета и эти запахи, – она закашлялась от дыма чьей-то сигары, – никак не способствуют вдохновению.

– Писать стихи? Что за занятие такое? Право дело, пустая трата времени. Вот с документами работать в кабинете, цифры подсчитывать, балансы подбивать, переговоры вести – вот это стоящие занятия. А вы – в сады. Стихи. Что за глупости?

– Да, в сады. Дышать, сочинять и писать. И в этом – главный смысл. Все прекрасное передать на бумагу. Все чудеса из воздуха переткать и пересобрать в буквы и предложения. И выложить канвой на страницу, не спугнув ни строчки.

– Мудрено вы говорите. Не встречал я таких взглядов еще.

– А каждому свое – вы не находите? – она чуть отодвинулась и запах лозы стал обходить его стороной.

– Конечно, конечно, фройляйн. Я, знаете ли, все с практической точки зрения оцениваю. Чтобы выгода, польза была.

– О, да вот он! А я ищу по всему вокзалу. А он стоит тут, со всеми документами. И как я позабыл тебя посреди перрона. Держи подругу свою, – господин в черном котелке усмехнулся и поставил на блестящий асфальт рядом с большим черным чемоданом – черный чемодан поменьше. Взглянул на часы, – сейчас поедем уже.

– Рудольф, как можно было. Что ты себе позволяешь? Потеряться на вокзале со всеми документами! У нас же такая важная функция! – маленький кожаный черный чемодан скрипнул замками.

– Прости, Хильда. Отстал, отвлекся. Непозволительно отвлекся! – большой чемодан виновато обвис ручкой. – Я тут беседовал с одной любопытной особой…

Он обернулся – успев поймать отголосок запаха полевых ромашек— и успел разглядеть ее, такую легкую и светлую, исчезающую в серой дымной толпе. Плетеная из лозы, с застрявшими кое-где травинками и васильками, сумка покидала перрон на плече своей хозяйки. Высокая тонкая девушка, с прямой спиной и в большой голубой шляпе, парила сквозь чуждые силуэты, против потока.

– С кем беседовал, Рудольф, не расслышала я? – маленький черный чемодан недовольно покосился на лакированный ботинок хозяина рядом.

– Да так, Хильда, ни с кем, тебе показалось все. И мне – показалось.

«Ведь так не бывает, правда? Стихи, в яблоневом саду, в рабочий сезон. Хмм, вот так глупости! Бумаги – это самое важное. Деловые бумаги! И чтобы все ровно было и четко. И никаких отклонений, да! Все ро́вно, предсказуемо и по плану. А это все – а это все…»