Екатерина Грицай – Наказание преступлением (страница 2)

Девочку не покидало ощущение, что сейчас любой человек при взгляде на нее крикнет: «Виновна!». Именно так Марина себя и чувствовала — будто это она сама своими руками проломила голову почтальону, а потом помогала его закапывать. Стыд сжигал ее изнутри. Хорошие девочки так не поступают. Они бегут в милицию и все-все там рассказывают. Марина тоже порывалась так сделать… Несколько раз порывалась. Но потом у нее перед глазами вставало лицо Саввы Торопова, обзывающего ее…

Пробравшись в свою комнату, Марина переоделась и забилась в угол дивана, отчаянно боясь. Ей казалось, что напавшие на почтальона придут и за ней. Непременно придут. Они же ее видели. Не могли не видеть. Между ними было лишь несколько шагов. Они просто сделали вид, что не заметили. Чтобы усыпить бдительность…

Но вечно так она сидеть не могла. Через некоторое время страх притупился, бояться просто надоело. Тогда Марина тяжело слезла с дивана, подошла к письменному столу и начала рыться в нем. Вскоре она достала оттуда толстую общую тетрадь, облепленную переводными картинками, нашла пишущую ручку, перевернула несколько страниц и принялась быстро писать в тетради. Корявые буквы, налезавшие друг на друга, заполняли листы, а она все писала и писала.

Марина давно убедилась: если что-то случается, главное — не докладывать об этом взрослым. А то будет только хуже. Но поделиться своими наблюдениями все-таки хотелось — для этого девочка и вела дневник.

Взрослым Марина так ничего и не рассказала. Искали Валентина Торопова долго, участковый даже вычислил место, где на него предположительно напали. Правильно вычислил. А Козлова так и молчала. Много лет молчала. Только писала в своем дневнике. Она там про все писала.

Ее записи заинтересовали бы тогдашнюю милицию — о многих преступлениях и преступниках она знала больше, чем можно было предположить. Марина от рождения была весьма наблюдательна, при этом ее особо никто не замечал и не принимал всерьез, и свои наблюдения она проводила незаметно. Она описывала все, что видела, все, о чем мечтала. Никаких рассуждений не было в ее тетради. Одна эпоха сменяла другую, шли годы, а она все писала и писала. До тех пор, пока не кончилась тетрадь.

Дневник она прятала в самой глубине нижнего ящика — там хранились старые рисунки, и мать туда никогда не заглядывала. В один прекрасный (или не очень) день, достав всю в наклейках тетрадь, Марина открыла последнюю, почти заполненную страницу и написала: «10 сентября 1991. Я решила, что убегу в Америку». Больше она не оставила ни единой строчки, как будто навсегда потеряла к этому занятию интерес. Но время все равно шло. Просто — без всяких записей.

Прошло всего несколько месяцев. И ей было бы о чем написать…

1992 г., июнь

Над спящими домами разливала свой серебряный свет полная луна. Ветра не было, ласковое молодое лето превратило все вокруг в райские кущи. В деревьях выводили свои переливчатые песни соловьи. Но в их витиеватые коленца вплеталась другая мелодия — над городом звучала громкая музыка, нарушая идиллию ясной июньской ночи.

Это была ночь выпускного бала в местной школе, и несусветные звуки доносились оттуда. Обычно пустынное и темное по ночам, сегодня школьное здание светилось и гудело от музыки и веселящихся выпускников.

Шел первый час ночи, когда одно из окон на первом этаже школы распахнулось. Оттуда показалась одинокая фигура, на пару мгновений будто зависшая над землей. В лунном свете можно было разглядеть растрепанную прическу и дешевое платье. Девушка, поколебавшись, прыгнула на землю. Хотя окна первого этажа были расположены совсем низко, прыгнула она не слишком удачно. Не успев подхватить подол, девушка порвала платье, зацепившись им за что-то на раме окна.

На углу школы, метрах в двадцати от того места, где она выпрыгнула из окна, стояли несколько нарядно одетых девушек и курили. Одна из них обернулась на шум, но почти сразу вернулась к прерванному разговору.

— Кто там еще, Анька?

— Да это Козлиха. Сбежать решила.

Они рассмеялись и сразу же забыли об этом.

Беглянка тем временем не обратила внимания ни на порванное платье, ни на смех бывших одноклассниц. Хотя все равно отметила, что смеялись они, как всегда, над ней. Поднявшись с земли, она отряхнулась и пошла прочь от школы, сотрясаясь от рыданий. Плакала она беззвучно, заглушаемая музыкой из школы.

Девушка так ни разу и не обернулась, пока проходила через школьный двор. Минуя спортивную площадку, она вышла через распахнутые ворота школы — никто не знал, зачем они вообще там были, ведь их ни разу за всю историю школы не закрывали.

Кроме курящих, ее побег никто не заметил. Музыка и смех в школе не стихали до рассвета. Она шла все дальше и дальше, в сторону черной стены леса за домами, навсегда удаляясь от школы.

Для Марины Козловой выпускной бал был сплошным расстройством. Еще до его начала она знала, что даже заморыш Чирков в огромных очках, закрывавших половину его костлявого лица, ни за что не пригласит ее на танец. Девчонки это понимали и не собирались упускать случая напомнить ей об этом. Марина не хотела туда идти, но мать заставила. Как всегда и делала.

Все получилось куда хуже, чем она предполагала. Пока шла официальная часть, все еще держали себя в рамках, но когда началась дискотека, а роняющие притворные слезы учителя ушли, для ее одноклассников началось настоящее веселье. Из тайника в спортивном зале парни вытащили водку, портвейн — и пошло-поехало.

В общем, Марина сбежала оттуда через окно туалета на первом этаже. Ее не били и вообще даже не трогали, но извели насмешками так, что терпеть она больше не могла.

Плача, она неуклюже спрыгнула с подоконника, порвала себе платье и испачкалась о землю на клумбе. Порча платья окончательно вывела ее из равновесия. Со школьного двора Марина уходила, рыдая, как маленькая девочка, размазывая по лицу дешевую, вызывающе яркую косметику.

Сначала она даже не обращала внимания, куда идет. В ушах все еще звенело от музыки. Мимо ползли темные силуэты зданий у дороги, освещаемые только луной да редкими фонарями. Лишь через полчаса, в который раз споткнувшись, она сбавила шаг и, наконец, остановилась.

Луна сияла, превращая мир в черно-белое кино. Слева в домах не светилось ни одного окна — там все спали. Справа блестела и переливалась речка Сомовка — буквально в десяти метрах от Марины. Она замерла, завороженная окружившей ее красотой.

Слезы высохли. Звон в ушах стихал, стали слышны другие звуки. Сверчок. Какая-то птичка — кажется, соловей. Шуршание под деревьями в траве — наверное, там пробирался к воде маленький зверек.

В реке что-то плеснуло. Может, щука? Марина всмотрелась в воду. Потом подошла к самому краю берега. Постояв пару минут, она поняла, наконец, где очутилась — недалеко от брода у Сомова Провала.

Можно было вернуться к мосту, но… Марина задумалась. Она так и не успокоилась после этого дурацкого выпускного бала. И являться к матери, которая наверняка не спит и тут же потребует отчета, совсем не хотелось. А раз так, стоило где-то отсидеться.

Отсидеться Марина решила у Сомовки — единственной речки, что протекала через городок. Сомы там и правда водились. И лещи, и щуки, и налимы. А все из-за небольшого участка в лесу, по которому эта река протекала. Там росли в основном ели, причем огромные, дряхлые, многим деревьям было больше ста лет.

В том месте вечно царил полумрак. Гулять туда не рвались, а те, кто осмеливались, замечали между стволами странные фигуры. Высокие, в два-три человеческих роста, они были вытесаны когда-то из тех же елей, что стояли вокруг. Диковинные лица таращились на пришельцев из-за деревьев, и в темноте ельника это наводило настоящую жуть.

Откуда взялись эти истуканы, не знал никто. Даже в местном краеведческом музее только руками разводили — никаких данных. Когда люди впервые тут поселились, эти статуи уже стояли. Они были такие старые, что казались сделанными из камня, а не из дерева, и стояли прямо, устремившись в небо и крепко держась за землю.

А вот деревья вокруг то и дело заваливались, и часто без видимых причин. Просто очередная ель вдруг издавала стон и падала, подминая под себя деревья поменьше, кусты и хилый подлесок. Так продолжалось не один десяток лет. За это время в Сомовку упало уже немало стволов, превратив ее в том месте в царство омутов, перекатов и темноты — солнце практически не могло пробиться сквозь ели, обступавшие реку плотной стеной. Это место реки называли Сомов Провал.

Марина огляделась. Вокруг никого. В школе она немного выпила, поэтому теперь Сомов Провал ее совсем не пугал. Хотя обычно…

Обычно это место считалось… нехорошим.

С давних пор это была заповедная земля охотников и рыболовов — больше живности невозможно было найти нигде. Но не каждый осмеливался охотиться там. Место было недоброе. Охотники нередко стреляли друг в друга, уверенные, что целятся в дичь, и в капканы попадали.

А рыбаки тонули в реке. Любой житель городка знал немало историй, как находили в том месте Сомовки лодки с удочками и прочими вещами, но только без рыбаков. Их обнаруживали потом, ниже по течению. Многих к тому времени объедали рыбы. Тела других были так переломаны, что, казалось, те прыгнули с Ниагарского водопада или попали в пасть крокодилу. Дети пугали друг друга историями о Провале. Мальчишки на спор переплывали его, и не всегда благополучно. Говорили, будто со дна поднималось вдруг течение и утаскивало вниз всякого, кто попадал в него.