Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 20)
«Венценосные друзья Франции! Дела в Европе приняли иной оборот. Повелеваю как глава Рейнского Союза для общей пользы удвоить свои ополчения, приведя их в готовность пожинать лавры под моим начальством в поле чести. Вам объявляю мои намерения: желаю восстановления Польши. Хочу исторгнуть ее из неполитического существования на степень могущественного королевства. Хочу наказать варваров, презирающих мою дружбу. Уже берега Прегеля и Вислы покрыты орлами Франции. Мои народы! Мои союзники! Мои друзья! Думайте со мною одинаково. Я хочу и поражу древних тиранов Европы. Я держал свое слово и теперь говорю: прежде шести месяцев две северные столицы Европы будут видеть в стенах своих победителей Европы».
Так. Это, стало быть, дрезденская речь Наполеона. А вот письмо корсиканца к вероломному прусскому королю:
«Ваше Величество! Краткость времени не позволила мне известить Вас о последовавшем занятии Ваших областей. Я для соблюдения порядка определил в них моего принца. Будьте уверены, Ваше Величество, в моих к Вам искренних чувствах дружбы. Очень радуюсь, что Вы как курфюрст Бранденбургский заглаживаете недостойный Ваш союз с потомками Чингисхана желанием присоединиться к огромной массе Рейнской Монархии. Мой Статс-Секретарь пространно объявит Вам мою волю и желание, которое, надеюсь, Вы с великим рвением исполните. Дела моих ополчений зовут теперь меня в мой воинский стан. Пребываю Вам благосклонный, Наполеон».
Варвары! Тираны Европы! Потомки Чингисхана! Кто мог распространять в Москве такую клеветническую мерзость? Конечно, мартинисты!
Генерал-губернатор Ростопчин прошелся взад-вперед по кабинету, потирая руки.
Квартальный Спиридонов рад золотым часам, полученным в награду за арест купеческого сына Михайлы Верещагина – самозваного переводчика речей Бонапарта, но Верещагин что? Так, мелкая сошка! За его спиной стоит почт-директор Ключарев – масон, друг Новикова и Сперанского! Давно, давно пора было прижать мартинистов к ногтю, да всё никак не удавалось! Ну, теперь уж не отвертятся.
На допросе Верещагин поначалу показал, что поднял гамбургскую газету с земли на Кузнецком мосту, против французских лавок. Да только отцу своему он проговорился, что получил ее от своего приятеля Михаила Ключарева, сына почт-директора. Уличенный в этом, стал отпираться и брать всю вину на себя, хотя как раз вины-то за собой не признавал: говорил, будто перевел газетную статью, чтоб прочитать своей матери, «что пишет злодей француз». А на что ж он тогда читал те же листы в кофейне турка Федора Андреева отставному губернскому секретарю Мешкову, пожелавшему их переписать? Пошла гулять мерзость по Москве! Ключарев попросил переговорить с Верещагиным наедине, полицмейстер Дурасов ему позволил (святая простота!), а злодей, верно, пообещал купчику свое заступничество (у него и в Петербурге есть друзья, сибирский губернатор Пестель письма к сыну через почт-директора передает). Вот детинушка и запел по-новому, от всех прежних слов отрекся: якобы он сам сию прокламацию сочинил. Куда ему, сиволапому! Ключаревский сынок – студент Московского университета, вот откуда бы заразу искоренить! Будь его, Ростопчина, воля – повесил бы мерзавца, ей-богу, повесил! Да только прежде нужно разъяснить корни разврата. Ростопчин уже известил министра Балашова о том, какого изверга он откопал в Первопрестольной, но ответа пока не получил. Надо написать самому государю!
Сев за стол, Федор Васильевич принялся писать: про либеральные толкования Верещагина в кофейных, про его ложь и запирательство под влиянием воспитавших его масонов, про непристойные поступки Ключарева во время розысков на почте… «Всё это должно убедить Вас, государь, что мартинисты суть открытые враги Ваши и что Вам препятствовали обратить на них внимание. Дай Бог, чтобы здесь не произошло движения в народе, но наперёд говорю, что лицемеры-мартинисты заявят себя злодеями…»
– Вы сами видите, сир, бестолковость всех укреплений, воздвигнутых Вольцогеном, поэтому смею вам сказать, что Вольцоген или пошлый дурак, или изменник, но в обоих случаях вам не стоит ему доверять!
Зная о глухоте Александра, маркиз Паулуччи говорил очень громко, так что его не блещущие изяществом французские фразы долетали и до адъютантов, ехавших в третьем ряду. Зато ответа государя они не расслышали.
Волконский был ошарашен такой прямотой. Конечно, по сути, Паулуччи был прав: военный план обернулся химерой; отражать полчища Наполеона, засев всей армией в лагере на Дриссе, просто невозможно. Лагерь размещен на высоком берегу в излучине Двины; если бы Наполеон атаковал его с фронта и одновременно обошел с фланга отмелью реки, то, завладев даже одним из трех мостов, отрезал бы путь к отступлению и захватил бы всю русскую армию живьем. Но говорить так прямодушно, невзирая на лица! Герцог Ольденбургский наверняка передаст эти слова Барклаю-де-Толли, благоволившему Вольцогену и возражавшему против назначения Паулуччи начальником штаба Первой армии. Опять интриги, подковерная борьба…
Хотя… Возможно, государь потому и вызвал Паулуччи с Кавказа сюда, что ценит его прямоту и откровенность. Наградил же он его за инспекцию в Финляндии, когда маркиз своим рапортом вызвал отставку старика Буксгевдена. Император постоянно слышит лесть и ложь, поэтому дорожит людьми, способными говорить ему правду. Какой же Серж был дурак, что соврал ему тогда про преданность польских помещиков! Хотел потрафить его самолюбию, выслужиться, войти в милость…
Устроить лагерь в Дриссе было идеей генерал-майора Фуля; строил его полковник Вольцоген, тоже перешедший в русскую службу из прусской. Маркиз Паулуччи прежде состоял в австрийской службе; когда он начал служить русскому царю, Наполеон конфисковал все его имения. Граф Мишо де Боретур, адъютант государя, раньше служил Неаполитанскому королю, пока Наполеон не посадил на его трон своего зятя Мюрата; граф тоже считает необходимым оставить лагерь и отступить к Полоцку. Чужеземцы! Умные, храбрые, честные, кавалеры русских орденов, но чужеземцы! Волконский достаточно долго находился при главной квартире, чтобы предвидеть, что́ сейчас начнется: подсиживания, происки, подозрения, обвинения в измене… Балашов уже отправил в столицу высочайшее повеление произвести «разбор» всех иностранцев, чтобы оставить на службе только благонадежных, а прочих выслать за границу или в российскую глушь – в Вятку, Пермь, Кострому…
Можно подумать, что русские все безупречны! Серж недавно вернулся из Динабурга, отстоявшего от Дрисского лагеря на сотню верст и считавшегося защитой от нападения неприятеля с тыла. Стены крепости, которую там строили целых два года, были едва выведены в человеческий рост, так что приходилось расспрашивать, где она – издали не увидать. Что уж говорить про предмостное укрепление и госпитали. На требование полных сведений о состоянии разных управлений комендант объявил флигель-адъютанту, что протокол заседания военного совета, созванного по случаю опасности, уже отправлен государю. Волконского спасло лишь то, что он приехал слишком поздно и не присутствовал на этом заседании, иначе бы граф Аракчеев, получивший протокол, и его причислил бы к любителям наполнять свои карманы казенными деньгами. Полковнику Тишину, приказавшему затопить крепостные пушки и сжечь всё ценное, не удалось провести бывшего военного министра, который уже знал, что горевшие склады и магазины зачастую бывали пусты – патриотическим «самопожертвованием» прикрывали воровство и растраты!
Скача на почтовой тройке с пакетом для князя Багратиона, который (по идее) должен быть в Бобруйске, Серж дал себе слово отныне вести себя с императором как честный офицер, а не царедворец.
Люди шли длинной вереницей, взвалив себе на спину узлы; женщины погоняли хворостиной коз, дети держались за материнские юбки. Французы уже у Кривого моста, за десять верст от Динабурга! К полудню комендант крепости генерал-майор Уланов смог разглядеть их и сам: неприятель строился в боевой порядок у слободы Иерусалим и на Калкунских высотах. Гаврила Петрович приказал одному батальону укрыться за деревянными бараками покинутого лагеря, а остальному гарнизону занять оборону у недостроенного тет-де-пона[11], чтобы не пропустить врага на понтонный мост.
В пять часов пополудни французские трубачи подали сигнал к атаке. Едва пехотные цепи двинулись вперед, как на них градом посыпались ружейные пули. Передовой отряд состоял из португальских пленных, которые бросились наутек; французским конным егерям пришлось принять огонь на себя, а тут еще в бой вступила артиллерия. Однако русские пушки стояли так близко, что гранаты пролетали над головами, не успевая разорваться. Одно ядро разнесло в щепы рыбацкую лачугу, другое угодило в ногу трубачу. Не желая зря губить своих людей, командир кавалерийского эскадрона бросил его в «фуражирскую атаку» наподобие казачьей лавы. Его расчет оправдался: когда французские егери смешались с русскими стрелками, пушки замолчали, чтобы не задеть своих. В воздухе замелькали сабли; защитники лагеря побежали толпой к тет-де-пону, за которым опасно колыхался на темной воде плавучий мост без перил, а перепуганные солдаты-новобранцы на том берегу закрывали ворота, чтобы не пустить французов в город! Командир остановил атаку, однако рядом с ним вдруг вырос сам маршал Удино на белом коне. Брови точно нарисованы углем, темные глаза мечут молнии.