Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 21)
– Храбрецы! – крикнул он. – Сражайтесь, как при Вилькомире! Перейдите через мост, взломайте ворота, захватите город!
Подъехавший начальник штаба пытался урезонить маршала – бесполезно: неприятель охвачен страхом, этим надо воспользоваться!
Первый кавалерийский взвод построился по двое и въехал на мост – по нему открыли огонь с городского вала. Крики раненых смешались с плеском упавших тел и ржанием лошадей. Это подбодрило русскую пехоту, прятавшуюся за предмостными укреплениями: она вновь принялась стрелять, торопясь и почти не целясь. Удино скрепя сердце приказал отступать; всадники на мосту разворачивали коней; два человека вместе с лошадьми свалились в реку, их подхватило быстрым течением и унесло… Построившись и получив подкрепление, кавалерия возобновила атаку на тет-де-пон – и вновь была отброшена, с еще большими потерями: на помощь к русским новобранцам подоспели обстрелянные гренадеры. На закате Удино объявил ретираду и отправил разъезды на рекогносцировку укреплений.
То, что у русских есть артиллерия, стало для него неприятным сюрпризом: лазутчики доносили, что все крепостные орудия сняты с лафетов и закопаны, а легкие пушки вывезены. Маршал не знал, что при пушках не осталось артиллеристов: из медных фальконетов стреляли солдаты пионерного полка.
Ночью, пока шла перестрелка с вольтижерами, Уланов велел разместить на правом берегу Двины батарею из половины оставшихся шестнадцати пушек, а на левом – сжечь лагерные бараки. С рассветом французы пустили в ход артиллерию; русским приходилось постоянно перетаскивать свои пушки с места на место, чтобы отбивать неприятельские атаки на тет-де-пон. День выдался очень жарким, солнце палило нещадно; солдаты обжигали руки о ружейные стволы; волосы под киверами были мокры, пот ел глаза, а утереть его было нечем… К вечеру стрельба утихла, но к Калкунам подходили новые французские части, вызванные из тыла.
Кашу не варили, чтобы не разводить костров, да и не особенно хотелось – в такую-то жару. Грызли сухари, запивая водой; смывали пороховую грязь с закопченных лиц, ложились спать на траве, подложив под голову ранец, пока часовые вглядывались вдаль. Вон он, супостат… Чем его встречать завтра будем? Снарядов не осталось ни единого… Перед рассветом к батареям подъехали четыре фуры; крестьяне вынимали из соломы ядра и гранаты, осторожно держа их обеими руками; пионеры подхватывали заряды и складывали в кучи.
Взрыв прогремел в девять утра. Два десятка человек разметало в разные стороны, еще десять корчились на земле, истекая кровью. Но батареи стреляли, охрипшие офицеры командовали, солдаты прижимали к щеке приклад, моргая от порохового дыма… К полудню французы протрубили отбой и отошли.
«Господин герцог, Император был рассержен тем, что вы без приказа двинулись к Динабургу, – читал Удино бумагу от маршала Бертье. – Вы совершили ошибочное движение без цели. Император хорошо знает, что в Динабурге находится крепость, над которой русские трудились в течение четырех-пяти лет. Если предположить, что русская армия находилась бы там, вы без причины подставили бы ваш армейский корпус. Если вы имели данные, что русской армии там нет, то ваш марш еще более достоин порицания: вы подставили ваш правый фланг, который мог быть атакован русской армией, которая находилась в Дрисском лагере. Его Величество надеется, что такого больше не случится».
В Динабурге шел военный совет. Если неприятель захочет переправиться через Двину, он сможет сделать это в каком угодно месте; держать в крепости значительный отряд не имеет смысла. Остается одно: оставшиеся орудия и снаряды сложить в струги, чтобы потопить их в реке при первой же опасности от неприятеля; из крепости вывезти всё, что возможно, а остальное взорвать.
Семь гипсовых королей из династии Ягеллонов, укрывшиеся в нишах между колоннами, смотрели на экипажи, проезжавшие к главному входу в кафедральный собор Вильны; святой Станислав и святой Казимир по обе стороны фриза возносили хвалу Небесам. С раннего утра представители самых славных литовских фамилий один за другим подходили к алтарю, чтобы присягнуть Конфедерации Польского королевства. После торжественной мессы в соборе состоялось двойное венчание: литвина с полькой и поляка с литвинкой. Таким образом решили отметить годовщину Люблинской унии 1569 года, объединившей Королевство Польское с Великим княжеством Литовским.
Расправивший крылья польский орел и литовский всадник с обнаженным мечом, мчавшийся в погоню за ворогом, соседствовали на кокардах, которыми украсили себя и мужчины, и женщины. Вечером в пышно убранном театре неподалеку от собора дали бесплатный спектакль, состоявший в основном из куплетов о возрождении Польши и благодарности императору французов. На заднике сцены могучий Наполеон разбивал своим мечом цепи Польши. После каждой новой песенки партер кричал: «Vive Napoléon!» Спектакль закончился в десять часов; виленская знать и французские генералы направились по иллюминованным улицам на бал в дом графа Паца, полковника польских шеволежеров. Полонез и мазурку исполняли первейшие красавицы; император приехал и пробыл около часа, уделив каждой даме немного своего внимания. В половине первого все вышли в сад полюбоваться великолепным фейерверком; в три часа ночи был подан роскошный ужин, поразивший членов временного правительства, которые были вынуждены питаться остатками от французских реквизиций. На десерт подали слоеное пирожное из тонких коржей, пропитанных сладким кремом, которое отныне называлось «наполеон», поскольку удостоилось похвалы от императора. Бал продолжался до пяти утра.
На другой день Наполеон узнал о заключении Бухарестского мира между русскими и турками. Пожалуй, он слишком засиделся в Вильне. Переждав новую грозу, кавалерийские части, сохранившие лошадей, выступили в Минск; за ними потянулась пехота. Оставив князю Александру Сапеге и генералу Стефану Грабовскому полмиллиона франков на формирование четырех кавалерийских и пяти пехотных полков, император перед отъездом подписал приказ о формировании в Варшаве Литовского уланского полка под командованием Яна Конопки. В этот полк тотчас записалось множество студентов Виленского университета, хотя экипироваться им предстояло за собственный счет.
Глаза Аракчеева были красны: видно, опять не спал. На вопрос Балашова, читал ли государь бумагу, составленную Шишковым, граф отвечал устало, что только что от государя вышел великий князь Константин Павлович, весьма долго у него пробывший; его величество показался графу растревоженным, по каковой причине он счел неудобным беспокоить его сейчас. Вот ночью, когда государь пойдет почивать, Алексей Андреевич положит бумагу ему на письменный стол, чтобы государь увидел ее сразу поутру и прочитал со свежими мыслями. Помявшись немного, но так и не придумав, что бы еще спросить, Балашов вышел.
У него было муторно на душе из-за этой истории с письмом. Всё Шишков! Прочитал в воззвании к войскам одну фразу: «Я всегда буду с вами и никогда от вас не отлучусь» – и всполошился. Флигель-адъютант Чернышев, приносивший ему на правку этот приказ, позже потешался над серьезным видом, с каким Шишков ему сказал: «Донесите от меня государю, что сие обещание я полагаю ненужным и неверным: будущего своего мы знать не можем, всё в руце Божией». На самом деле старик, напуганный стремительным продвижением Наполеона, боится, что государь может сделаться пленником, если не вернется в Петербург. Балашов, проживавший с Шишковым в одном доме, имел неосторожность с ним согласиться, и тот принялся его упрашивать подписать его письмо к государю с просьбой оставить армию, и чтобы граф Аракчеев тоже подписал: уж графа-то его величество послушает! Письмо, как обычно у Шишкова, получилось длинным, многословным и высокопарным, вся суть его сводилась к двум последним фразам: «Если Государю Императору угодно будет ныне же, не ожидая решительной битвы, препоручить войска в полное распоряжение Главнокомандующего и самому отбыть от оных к столицам для воззвания к дворянству и народу о вооружении новых войск, которые бы внутри Государства под назначенным Предводителем составили вторые отпорные силы, то нет никакого сомнения, что он встречен будет с радостным восторгом, и одушевленный присутствием Его народ воздвигнется весь с неслыханным духом мужества. Тогда положение здешних войск, хотя бы они и не могли преодолеть врага, не подвергнет царства опасности, и неприятель, встречая от них сопротивление, хотя бы и одерживал успехи, но, истощенный и расстроенный, страшился бы всегда новых сил впереди». Аракчеев письмо одобрил, но вот уже три дня прошло, а он всё никак не передаст бумагу государю. Конечно, у Балашова нет причин сомневаться в честности Алексея Андреевича: если он что обещал, то непременно исполнит. Но как отнесется к бумаге государь?
…Аракчеев потер руками лицо и отметил про себя, что надо бы побриться, непорядок. В последние недели у него голова шла кругом, и не только от усталости. Порой он переставал понимать, что к чему, и это пугало его больше всего. Когда два месяца назад государь показал ему пулю нового образца, «наверно» попадающую в цель, и просил выдать изобретателю средства, чтобы заняться делом, Алексей Андреевич повертел в руках увесистый эллипсоид и уверенно заявил как артиллерист: «Вы, верно, государь, хотите похристосоваться с вашей армией и подарить каждому солдату по чугунному яйцу? Пуля такой формы далеко и метко лететь не может, изобретатель обманщик». Император сказал ему, что он глуп. Хорошо, граф нашел прожектеру какое-то дело, не совсем без пользы, и забыл о нём. Но месяц спустя объявился еще один немец, горячо рекомендованный финном Алопеусом, посланником в Штутгарте. Сей механик, изгнанный королем Вюртемберга, обещал построить воздушный шар огромных размеров, чтобы сбрасывать с него бомбы на армию Наполеона. Аракчеев и этот прожект назвал нелепым и вновь услышал, что он глуп. Вот чего граф не мог уразуметь: раз государь велел ему вновь заведовать всеми военными делами, значит, он достаточно умен, чтобы разбираться в пулях и бомбах? А если что-то от него ускользает, почему не объяснить ему, в чём тут соль? Ведь одна деталь способна изменить всё дело. Например, когда Балашов явился доказывать ему, что государю необходимо покинуть армию, воодушевляемую его присутствием, то так прямо и сказал: если Наполеон разобьет Барклая, это еще ничего, а если императора – это совсем другое дело. Может, и с шаром этим какая-то штука?