Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 19)
– Я удивляюсь, что ваш император сам находится при войсках: что ему тут делать? – говорил он на ходу. – Он природный государь, ему должно царствовать, а не воевать. Я – другое дело. Я солдат.
Он остановился и в упор посмотрел на Балашова.
– Я не могу согласиться на требования вашего императора. Когда я что занял, я считаю это своим. Оборонять столь обширную территорию со столь малым числом войск… Увидим, чем всё это кончится.
Парламентёра пригласили обедать с императором; за стол сели также Бертье, Дюрок, маршал Бесьер и обер-шталмейстер Коленкур. Наполеон один занимал длинную сторону стола, оставив стулья рядом с собой пустыми.
– Вы были, кажется, начальником московской полиции? – спросил он Балашова, но тотчас обернулся к Коленкуру: – Вы знаете Москву? Большая деревня со множеством церквей. К чему они? В наш век осталось мало набожных людей.
Стараясь говорить спокойно, Балашов ответил:
– Не знаю, ваше величество, есть ли набожные люди во Франции, но в Испании и в России верующих много.
Обед продлился не больше получаса; голубцы с салом и шпинатом никого не прельстили, и Наполеон, придвинув к себе блюдо, съел всё один. Выйдя из столовой, Коленкур шепнул тихонько Балашову, чтобы тот перед отъездом зашел к нему.
Высокий, чистый лоб Коленкура прорезала продольная морщина, придав его красивому лицу страдальческий вид.
– Передайте императору Александру, что я не забыл его милостей, оказанных мне в Петербурге, не забыл и не забуду. Мне, право, очень жаль, что мы вынуждены быть врагами. Конечно, я исполню свой долг, но… я искренне желаю его величеству оставаться твердым в своих предприятиях.
Марш Кароля Курпиньского, написанный на провозглашение Генеральной конфедерации Польского королевства, несколько раз исполнили на «бис». Варшавский сейм отправил депутацию в Вильну – просить императора Наполеона принять Конфедерацию под свое высокое покровительство и призвать литвинов в свои ряды. «Восстанавливаем Польшу не только мы, вкушающие сладость ее возрождения, но и все жители разных стран, ожидающих своего освобождения, – говорилось в учредительном акте. – Жители Литвы, Белой Руси, Украины, Подолии и Волыни – наши братья. Они поляки, как и мы, и имеют право называться поляками».
Наполеон выслушал депутатов, похвалил за любовь к отечеству, которая есть первая добродетель цивилизованного человека, но предупредил, что ему приходится примирять разные интересы, исполняя многочисленные обязательства. Благословив поляков на новые подвиги и пообещав поддерживать по мере сил их решения, он посоветовал им, привлекая на свою сторону народы, которые они считают братскими, не посягать на владения австрийского императора. Пусть Франц I сохранит то, что ему осталось от польских провинций, а вы идите в Литву, Самогитию, на Волынь, Украину – если и они воспылают тем же неугасимым огнем, что горит в Великой Польше, святому делу гарантирован успех.
Император был занят текущими делами: составлением военных планов, наведением мостов, снабжением войск, устройством лазаретов, формированием временного правительства из ветеранов восстания Костюшко, чтобы оно взяло часть этих дел на себя. Вильну провозгласили столицей Великого княжества Литовского; входившие в нее Виленскую, Гродненскую, Минскую губернии и Белостокскую область переименовали в департаменты; военным генерал-губернатором стал голландец Дирк ван Хогендорп, политическими вопросами распоряжались барон Биньон и герцог де Бассано. Пережидая отвратительную погоду с холодным дождем и сильным ветром, французские штабные офицеры танцевали на балах в лучших домах Вильны, оказывая знаки внимания польским патриоткам. Обезлошадевшие уланы и гусары рыскали по окрестностям, забирая всех более-менее годных лошадей и скашивая им на корм крестьянский хлеб.
О Балашове не было ни слуху ни духу, и это начинало тревожить императора. Совершив шесть переходов, главная квартира разместилась в Видзах и собиралась уже двигаться дальше, как запропавший генерал наконец-то возвратился: отдал государю собственноручное письмо от Наполеона, а Комаровскому – его мундир.
Письмо было мешаниной из упреков, напоминаний и угроз. «Итак, между нами объявлена война. Сам Бог не смог бы воротить соделанного. Но я всегда буду готов к мирным переговорам, и когда Ваше Величество пожелаете высвободиться из-под влияния врагов Вашей семьи, Вашей славы и славы Вашей империи, Вы всегда найдете во мне те же чувства и истинную дружбу». Бонапарт утверждал, что это он первым прислал парламентера (графа де Нарбонна), прежде чем перейти Неман, но его мирные предложения были отвергнуты. «Если Ваше Величество хочет окончить войну, я готов. Если Ваше Величество решились продолжать ее и хотите установить правила на более либеральных основах, например, не считать людей в госпиталях за пленных, чтобы обеим сторонам не нужно было спешить с эвакуацией, влекущей за собой людские потери, каждые две недели производить обмен пленными по спискам, чин на чин, и тому подобных, принятых в войне между цивилизованными народами, я согласен на всё».
Балашова засыпали вопросами, он рассказал, что́ с ним было, что удалось услышать и узнать. Даву тремя колоннами выступил из Вильны на Лиду, Ошмяны и Глубокое, чтобы отрезать от главных сил Вторую армию генерала Багратиона, стоящую в Слониме; следом должен спешить Жером Бонапарт, который со своими вестфальцами занял Гродну, оставленную генералом Платовым. Но вряд ли он успеет соединиться с Даву в назначенное время: вся дорога усеяна околевшими лошадьми, верховыми и ломовыми; кавалерия сильно пострадала, обозы отстали. Говорили, что Жером отказался двигаться с места, пока не получит полмиллиона порций хлеба, говядины и водки для своих солдат; его фуражиры разоряют помещичьи имения, хотя Наполеон, по своему обыкновению, издал декрет, запрещающий грабить обывателей под угрозой расстрела…
Нежданное явление Волконского (небритого, заляпанного грязью) с донесением от Платова повергло всех в изумление: государь уже смирился с мыслью о том, что он в плену. «Как вам это удалось?» – спросил он, вскинув вверх изящные брови. В голове у Сержа замелькали картины последних дней: вот он стоит в своих дрожках, наставив пистолеты на помещика, пока два драгуна и верный Василий выпрягают уставших лошадей и заменяют их свежими; вот Платов с несчастным видом давно не пившего пьяницы бранит, трепеща усами, м… чудо-начальников, которые пригнали всех на границу, растыкали как шашки, сидели рот разинув, а теперь задали стречка; вот наши мародеры выбивают из хаты рамы и снимают солому с крыш, а Серж едет мимо: где мародеры, там французов быть не должно, дорога надежна…
– Удачей своей поездки я обязан преданности помещиков вашему величеству, – сказал он вслух. – Довольно было сообщить, что я послан русским императором, чтоб получить от них усердное содействие.
Губы Александра сложились куриной гузкой: когда тебя гладят по шерстке, это приятно.
– Я очень доволен вами, – сказал он Волконскому. – Признаюсь, что прежде я не был расположен к вам, будучи наслышан о ваших петербургских шалостях, но я рад, что вы дали мне случай изменить мое первое впечатление. Подите отдохните.
К Багратиону в Слоним поскакал ординарец с приказом идти на северо-восток, через Новогрудок и Вилейку, чтобы у Дриссы соединиться с Барклаем-де-Толли, который пока что стоит в Свенцянах. Отдохнувший Волконский наутро снова был в пути: граф Аракчеев отправил его в Динабург осмотреть крепостные укрепления и мосты и решить на месте, как распорядиться запасами провианта в случае натиска неприятеля.
У Раковской заставы переминались с ноги на ногу члены Минской рады – Ян Ходько, князь Михал Пузына и пан Сераковский. Идут, идут! Князю подали рушник с караваем и поставленной сверху солонкой. В самом деле, теперь уже ясно было слышно громкую полковую музыку, исполнявшую бравурный марш. Оркестр отступил в сторонку, продолжая играть; вперед выехали офицеры в шитых золотом мундирах, рядом трусили Людвик Каминский, председатель Рады, и уездный предводитель дворянства Игнатий Монюшко.
Офицеры спешились. Один из них, с греческим носом и слегка раскосыми глазами, подошел к встречающим, которые с поклоном подали ему хлеб-соль. Отломив кусочек и отправив его в рот, маршал Даву передал каравай своему адъютанту. Припомнив всё, что когда-то учил, князь Пузына сказал по-французски, что в лице маршала жители Минска приветствуют императора Наполеона. Даву на это ответил, что Великая армия пришла не покорять, а освобождать население Литвы.
– Vive Napoléon libérateur![10] – кричали люди, собравшиеся у Ратуши.
Женщины бросали цветы под ноги коням генералов и офицеров; городской оркестр, стоя на крыльце, играл спешно разученную «Походную песню». Но больше всего Даву был доволен тем, что минчане сберегли для французов семь с половиной тысяч пудов муки, полторы тысячи фунтов пороха, запасы овса для лошадей и лазаретного имущества для больных.
…Багратион стоял в Несвиже, поджидая обозы и предаваясь мрачным мыслям. Планы приходилось менять на ходу. Когда князь Петр с большим трудом переправился через Неман у Николаева, его ждал неприятный сюрприз: маршал Даву был уже у Вишнева, заслонив дорогу на Сморгонь и Вилейку. Пришлось резко свернуть на юго-восток, намереваясь кружным путем, в обход Минска, через Слуцк и Бобруйск выйти к Могилёву, а оттуда двинуться на север к Витебску и по Двине спуститься к Дриссе. В Новогрудке уже поляки – кавалерия и пехота, которые ведут князь Юзеф Понятовский и Ян Домбровский; австрийцы заняли Брест-Литовск и Кобрин; в Гродне вестфальцы, Даву вступил в Минск, вбив клин между двумя русскими армиями… Если отходить дальше будет нельзя и придется дать сражение – князь готов, трусом его никто назвать не сможет. Хочет министр Барклай, чтобы генерал Багратион защищал всю Россию, – костьми ляжет, а долг свой исполнит.