Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 33)

По залитому ночным мраком полю бродили солдаты с факелами, подбирая раненых и убитых; Волконский распорядился отправить русских хирургов в лагерь фон Бюлова. Офицеры передавали друг другу фразу, которую старый генерал произнес перед тем, как пруссаки решительным штурмом смяли первую линию Ренье: «Наши кости должны белеть перед Берлином, а не за ним!»

Черт бы побрал этот дождь — льет как из ведра! Обозы увязли где-то в грязи, солдаты промокли насквозь и смотрят волками: то шли вперед, потом назад, теперь снова поворачивать — так и будем месить грязь без всякой цели? Ландвер начинает разбредаться по домам — это вояки до первого выстрела! Докладывая о заболевших и дезертировавших, офицеры уже не прячут недовольных взглядов. Но Блюхер не обязан разъяснять свои планы всем и каждому! Да, их неожиданное наступление застигло французов врасплох, однако Наполеон с гвардией и резервами тотчас устремился в Силезию, проделав сто сорок пять верст за три дня. Сто двадцать тысяч солдат против семидесяти пяти тысяч — это не шутка. По счастью, Шварценберг выступил из Богемии к саксонской границе, и Наполеон повернул назад, опасаясь потерять Дрезден. Против Блюхера остался маршал Макдональд, который, похоже, прорывается к Бреслау, — тоже тертый калач, но всем известно, что без Наполеона его маршалы не страшны. Мы займем позицию вот здесь — на плоском плато между Кацбахом и Нейссе. От дождей реки словно взбесились, преодолеть их — задача нелегкая…

…Три только что наведенных моста смыло и унесло потоком, однако Макдональд не отменил свой приказ: утром двадцать шестого августа форсировать реку. Дождь лил стеной, так что не разглядеть собственной вытянутой руки. Кавалерия двинулась вброд, пехота дожидалась своей очереди. Конечно, стрелять из ружей в такую погоду нельзя, зато штыки и сабли не подведут. И артиллерия, размещенная на лесистых холмах, поддержит атаку. Выучка, слаженность, опыт — вот что определяет исход сражения. Какие бы чувства ни обуревали сейчас пруссаков, они не заменят навыков и школы. Макдональд командовал пруссаками в русскую кампанию, когда им нечего было защищать, кроме собственных жизней, — они действовали довольно успешно. А этой весной, уже в Германии, он воевал против тех же самых солдат и разбил их. Вот вам и одушевляющий патриотизм.

…Похоже, что корпус генерала Йорка уже вступил в рукопашную с французской пехотой. В прошлом году этот корпус входил в армию Макдональда, пока Йорк не отказался повиноваться французскому командованию… Проклятый дождь! Ничего не видно; остается ждать донесений с поля боя. Два каре смяты, один неприятельский батальон уничтожен, захвачено несколько орудий! Молодцы! Блюхер послал на подмогу прусских и литовских драгун, бранденбургских улан и полк ландвера: раз прогнулось — бить, бить и бить! Что? Граф Ланжерон, стоявший за Нейссе, отступил, чтобы не позволить французам обойти себя с фланга. Пусть одна кавалерийская бригада немедленно скачет на левое крыло! Черт бы побрал этот дождь! Артиллерия увязла в грязи, ее не подтянешь вовремя туда, куда нужно, и фитили гаснут и отмокают… Каким чудом французы заставляют свои пушки стрелять? Donnerwetter, они сейчас погубят всю прусскую конницу! Луг превратился в топь, кони падают, всадники захлебываются в грязной жиже! Бригаде Карла Мекленбургского — выдвигаться в первую линию! Корпусу Остен-Сакена — готовиться к атаке! Русским гусарам — на правый фланг, пехоте — наступать следом за ними, казакам — зайти неприятелю в тыл! Са-бли… вон! Ладонь привычно сжала рукоять, клинок с тихим звоном расстался с ножнами. Forwârts!

…Броды скрылись под бурлящей водой, реки вышли из берегов и залили пойму вместе с брошенными там орудиями. У единственного уцелевшего моста возникло столпотворение; плеск, крики, ругань, грохот русских пушек, поливавших французов свинцовым дождем картечи… Адский шум доносился из вечернего полумрака, точно из преисподней. Промокший до нитки Макдональд смотрел на эту картину, стиснув зубы. Разум подсказывал ему, что нужно пожертвовать меньшим, чтобы спасти большее, но душа корчилась от боли и бессилия. Как остановить это избиение? Он опустил подзорную трубу. Два кавалерийских полка и две пехотные дивизии из резерва двинулись к реке чуть выше по течению, чтобы отвлечь внимание на себя.

…Оставалось крепко держаться за гриву и довериться чутью лошадей. Вот копыта задели за дно, вот лошади, отфыркиваясь, выбрались на противоположный берег, еще мгновение — и всадники снова в седле. Глаза уже привыкли к темноте, а казаки и вовсе видели в ней, как кошки. Из мрака доносились стоны раненых; лошадей пустили шагом, чтобы случайно не наступить на живых. Брошенные пушки с разбитыми лафетами, опрокинутые фуры с задранными оглоблями, трупы, трупы, трупы… Впереди шевелилась многоголовая черная масса. «Стой!» — скомандовал ротмистр Рудзевич и предостерегающе поднял вверх левую руку. В потемках заметалось что-то светлое — платок, которым махали над головой.

— Nous nous rendons![33] — послышался хриплый голос.

Серый суконный плащ, наброшенный поверх мундира, намок и пахнул псиной, с концов двууголки струйкой стекала вода. Вчера был такой погожий день! А ночью снова пошел этот дождь, не давший людям как следует отдохнуть и подкрепиться. Александр и сам не выспался; он с напряжением вслушивался здоровым ухом в объяснения Моро, который говорил ему о каких-то недостатках позиции в центре.

Вчерашняя атака на Дрезден пятью колоннами русских и австрийских войск была отбита Наполеоном, подоспевшим на помощь Гувион-Сен-Сиру. Вечером неприятель вышел из города и расположился перед ним под прикрытием сильных батарей, напротив лагеря союзников. Моро говорил о том, что Наполеон сначала нанесет массированный удар в центр, а затем постарается отрезать фланги, поэтому…

Все произошло слишком быстро: близкий звук пушечного выстрела, второй, третий — и вот уже лошадь Моро с хрипом бьется на земле в предсмертных конвульсиях, придавив седока; конь Александра испуганно прыгнул в сторону и взвился на дыбы, но император усидел в седле, хотя поясницу пронзила резкая боль.

— Ваше величество! Вы не ранены?

Александр развернул коня и натянул поводья. Лица генералов расплывались бледными пятнами, поэтому он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Je suis sain et sauf. Portez secours au général[34].

Французские батареи уже стреляли залпами, однако император — спешился и подошел к Моро, которого вытащили из-под лошади. Генерал не подавал признаков жизни; французское ядро раздробило ему правое колено и оторвало левую голень, пробив насквозь его коня. Если бы Александр не был туг на левое ухо и находился справа от Моро… Адъютанты положили изуродованное тело на плащ и понесли бегом, оскальзываясь на мокрой траве.

Австрийцы в беспорядке отступали к Штейнбаху, пехота Виктора гнала их окровавленными штыками, конница Мюрата рубила саблями. Мортье с молодой гвардией смял русских и пруссаков на правом фланге и захватил Лейбниц. И этой армией Меттерних грозил императору французов! Шварценберг уже приказал общее отступление. Они все пойдут на Теплиц, к Рудным горам — единственной дорогой через лес. Больше им некуда деться.

Наполеон продиктовал приказ Вандаму: идти к Теплицу обходным путем, чтобы быть там раньше австрийцев. Завтра, когда войска немного отдохнут, вся кавалерия выступит на Фрайберг, Мармон и Сен-Сир займут Дипподис-вальде, который неприятель уже должен будет миновать, а гвардия прибудет в Пирну, чтобы перекрыть горные тропы. Посмотрим, как запоют Александр и Фридрих Вильгельм, оказавшись в этом мешке!

Закончив диктовать, он вдруг почувствовал страшную слабость. Мысль о том, что сейчас нужно будет выйти из палатки, сесть на коня, трястись в седле, вызывала тошноту. С трудом подавив позывы к рвоте, Наполеон присел на походную кровать. Острая боль в правом боку отдавала в плечо и под лопатку, сердце колотилось, на лбу выступила испарина. «Вина», — просипел он. Бокал, поданный Рустамом, остался недопитым; встревоженный Бертье послал за врачом. Когда полог откинулся, впустив Ларрея, император в сапогах со шпорами лежал на кровати на боку, подтянув ноги к животу.

Боже, Боже, Боже, что же делать?..

По окрестным лесам скитаются вооруженные поляки, грабя беззащитных обывателей, — как бы не забежали и сюда! В местечке — только с десяток казаков из роты, охраняющей придворные коляски, прочие стоят по деревням… Говорят, что под Дрезденом двое суток продолжалась страшная пальба. Одна баба видела французов не далее как за две мили отсюда!

С улицы послышался перестук множества колес и копыт, окрики, чавканье сапог по грязи; Шишков послал слугу узнать, что происходит. Это австрийские обозы! Час от часу не легче. В груди похолодело, сердце подпрыгивало, как поплавок на водной ряби, руки мелко дрожали.

Вечером хозяин дома сказал, что в Мариенберге остановился австрийский генерал; Александр Семенович тотчас пошел к нему и велел доложить о себе. Голова генерала была перевязана, он даже не поднялся из-за стола.

— Простите, что обеспокоил вас, — проблеял Шишков. — Уж не ранены ли вы?

— Нет, — дернул щекой генерал. — Дорога отвратительная, коляска несколько раз опрокидывалась — всю голову себе разбил!